Читаем Горькие шанежки онлайн бесплатно

Живя на маленьком полустанке, семилетний Шурка Орлов сделал для себя открытие… Он узнал, что зимой жить скучнее, чем летом, а на короткой дороге интересного всегда меньше.

Открыл он это не сразу. Сначала-то времена проходили вроде бы одинаково. И все дорожки для него, четырехлетнего, были длинными и даже опасными. Вот шел он как-то один к озеру по тропке через огород. Тут из картофельной ботвы ка-ак выскочит какой-то зверь с черными полосками на спине и задранным вверх хвостом. Да еще и засвистал-заверещал! Шурка от испуга бросился назад, к дому и к матери, но оступился, шлепнулся на пузо, и тут уж одно спасение оставалось — зареветь во всю силу.

Но то время, когда Шурка бурундуков пугался, давно миновало. Вот уж второй год он живет в доме деда, хорошо изучил ближнюю округу с ее дорожками и дорогами. И теперь делит их на короткие и длинные. Короткие ведут к хорошо знакомому. Одна из них начинается от крыльца. Спускаясь между полосками огорода, приводит она к берегу озера. Эта дорожка тянется всего на сто шагов. Столько насчитал Шуркин дядька Клим, когда стрелял из ружья по мишени.

Ну, про дорожку до стайки, где живут корова Белянка, бык Пушкарь, кабанчик Васька и табушок канительных куриц, и говорить нечего. В ней и тридцати шагов не наберется. То ли она есть, то ли нет ее вовсе. Да еще посредине этого пути кладовушка с дровами, около нее козлы и огромный, затюканный топорами, чурбак.

Шуркин дед — пенсионер-железнодорожник — жил за линией, где всего два дома стояло: самого деда и еще казенный, на две половины. Одну половину занимали Ломовы, другую — Варнаковы. Остальные жили по другую сторону пути. В одном месте из-за насыпи поднималась крыша длинного станционного здания, а в другом — крыши других трех домов, называемых вместе почему-то казармой.

Туда-то, к станции и казарме, от дедова двора вели еще две короткие дорожки. По одной ходили к поезду и колодцу, по другой — со следами тележных колес — добирались до переезда через линию и к широкой песчаной дороге между полустанком и деревней, стоящей на покатом бугре вдоль пади с озерами и речкой Безымянкою посредине.

Широкая эта дорога вначале была длинной для Шурки. Года полтора назад, вместе с бабушкой, которая видела плоховато, сходил он по этой дороге в деревню. С той поры запомнил шаткий мосток через речку, гудящие трактора на машинном дворе колхоза, густые черемуховые сады у деревенских домов и две высокие, как семафоры, лиственницы у ворот охотника Романа Пронова — хорошего знакомого Шуркиного деда. Долгое было путешествие.

А теперь он и эту дорогу короткою называет. Привык: целый год бегал по ней в деревенскую школу. Правда, в осенние холода и зимой она не всегда бывала, короткой. Особенно когда ветер. Против него пока до школы дотопаешь — нос синей сливой становится. Но как только крепчал лед, Шурка вместе со своим одноклассником Петькой Варнаковым и дружками со станции бегал в школу прямиком через озеро.

На этом Шуркины дороги, считай что, кончались. Отчего другой раз скучно ему бывало. Двух лет не прожил у деда, а все вроде бы знает. И чего не знать-то? Озеро с речкою рядом. До станции или на казарму за три минуты добежать можно. А там и каждое крылечко известно, и тополя, что дома окружают, почти все знакомы в лицо. У одного, вон, дуплина до самого комля протянулась, у другого нижняя ветка засохла и на ней устроили качели на толстых веревках… Есть тополь, на котором воробьишки всегда собираются, а у самого большого дерева корни широко раскинулись и выступают из земли, как вены на темных руках Шуркиного деда.

На станции и на казарме, понятное дело, много чего интересного бывает. Там ребятишек полно, разные люди приезжают и уезжают, местный поезд останавливается. Но вот хотелось Шурке дойти до конца широкой дороги. Она проходила через переезд и, разделяя дома, утягивалась за покосы. Для Шурки дорога кончалась у ближних кустарников на равнине. Но прошлым летом, играя с дружками, забрался он на чердак казармы. Глянул оттуда и, удивленный, даже затих. Дорога-то, оказывается, у тех кустов не кончалась. Да и многое там не кончалось: ни небо, ни покосы, ни сами кусты. За ними лес начинался и сопки, спины которых поднимались одна за другой, будто в том месте разлеглись на отдых большие коровы. В те сопки и уползала дорога. Оттуда в тихие дни до полустанка долетали глухие раскаты. Слыша их, Шурка сперва оглядывался, отыскивая глазами грозовую тучку, но потом ему объяснили, что это стреляют за лесом и сопками, на танковом учебном полигоне.

Были и другие длинные дороги, не хоженные Шуркой. Одна, узкая — в тележный след, — начиналась за стайками у казармы и, сворачивая, уводила к Телковой заимке. Другая тянулась вдоль линии. В западной стороне она запутывалась, в улицах большой станции Узловой, а пробираясь на восток, огибала выемку с рельсами и, петляя между сопками, подходила к еще одной железнодорожной станции. Поближе начинались делянки колхозников из деревни и огороды, на которых разъездовские сажали картошку, тыкву, фасоль да подсолнухи. В той-то стороне Шуркины дружки со станции и казармы бывали. А вот Шурке не удавалось никак…

Вообще-то Шурка не скучал. Три молодых, здоровых дядьки окружали его. Двое уже работали, один учился, но для племянника время у них находилось. Вместе с дядьками он и на озере рыбачил, и купался. Ходил с ними за линию, к колодцу с кособокой крышей над срубом. Иногда и на покосе бывал. Помогал он и деду с бабкой. То с тяпкой на огороде, то ошкуривал тонкие жердочки, заготовленные Дедом для садовой ограды. Ну а уж за бестолковыми курами смотреть, которые со своими цыплятами все норовили забраться на бабкины грядки, — первая Шуркина обязанность и забота. Конечно, если не считать его учения в школе.

С дедом Шурка ладил, хотя тот, бывало, и поругивал его за самостоятельность. Да и как не ругаться, если он вот топор затупил, а то щипцы с молотком бросил посреди двора, где вместе с Петькой мастерил деревянный танк.

Но все ж даже Петька говорит, что дед у Шурки мировой… Шурка и сам считал, что мировой. Хотя и роста дед не шибко высокого, зато плечи широкие и борода — во всю грудь. Дедова голова совсем седой стала, а лицо к старости потемнело… Из-под высокого лба с густыми бровями на Шурку смотрели темно-серые, небольшие, но все понимающие глаза.

Шурка никогда не видел деда без дела. То он в саду возится, то у стайки, а то копошится у старой телеги или сани подлаживает. Зимой дед запрягал быка Пушкаря и уезжал в лес за дровами. Возвращался под вечер, с заснеженной грудью и с бородой в сосульках. Шурка влезал к нему на колени и оббирал эти сосульки, стараясь не дергать бороду. Потом дед садился спиной к теплой печке, чтобы отогреть поясницу. Шурка примащивался рядом, и при свете керосиновой лампы у них начинался «мущинский» разговор, как посмеиваясь говорил дядька Клим.

При таком разговоре этой зимой Шурка и спросил о длинных дорогах. Дед рассказал ему, какая куда ведет.

Помянул про полигон, про Толковую заимку, про лес и высокий маяк за деревней, про Дубовую гору, к которой он за дровами ездит. Даже пообещался и Шурку туда с собой взять.

— Только ты для тех мест подрасти должен, — поглаживая Шуркину голову тяжелой рукой, добавил дед. — На длинные дороги сила нужна и разумение…

— Сколько ж расти еще? — поинтересовался нетерпеливый Шурка.

Дед усмехнулся в бороду, показал на дверной косяк:

— А вот когда макушкой до того сучка доставать станешь — в самый раз будет.

Шурка примерился и огорчился: многовато получалось… Это ж сколько терпения надо, чтобы дорасти до длинных дорог?

…И в это утро просыпался Шурка как обычно — медленно, неохотно. Он еще полежал немного, разглядывая крашеные плахи потолка и широкую балку. Потом, зевая, поднялся. Через пустую переднюю комнату, через кухню с русской печкой и широкие сени вышел на крыльцо, разогретое солнцем. Не увидев никого и во дворе, Шурка спустился с крыльца, сонно хмурясь, пожурчал на траву, — оглядывая огород, отцветающие ранетки и весь сад — светло-зеленый от молодых листьев, согреваемых солнцем.

И тут-то, глянув на солнце, Шурка даже подпрыгнул, будто ужаленный, и кинулся в сад. Белея рубашкой, прошмыгнул под черемухами и остановился у края заплота, глядя на дом Варнаковых.

— Пе-еть! — позвал Шурка. — Пе-етька-а!

У дома соседей, рядом с летней печкой, поставленной чуток на отшибе, копошились Варначата. Были тут и старший — Амос, и Петька с Юркой, и еще их малые сестренки — Зинка да Зойка.

Услыхав Шурку, Варначата оставили свое занятие, дружно вздернулись одинаково рыжими головами. Увидев Шурку, Петька встал, подтянул штаны и, сунув руки в карманы, покачал головой.

— Просну-улся! — сразу занасмешничал он. — Я-то вот и мешок приготовил уже. А ты, Шурка, по-городскому все дрыхнешь.

— Погоди, Петька, — заволновался Шурка. — Я счас, я быстро!

— Кончай прохлаждаться! — строгим голосом бригадира пути приказал Петька. — Айда уж…

Ополоснув у рукомойника лицо, Шурка забежал в избу. Налил себе полную кружку молока, отхватил добрый кусок большого калача, что лежал на столе под полотенцем. Торопливо жуя, выглянул в окно. Как он и думал, дед что-то строгал у дровяницы. А бабку Шурка увидел возле стайки. Рассыпая Около себя желтое пшено, она кормила наседку с цыплятами.

Дядьки Федора в такой час уже и не могло быть на дворе. Совсем рано уходил он на конюшню, к колхозным коням. А дядька Клим еще из Узловой не приехал. Видно, в поездке, на своем паровозе. А может, в общежитии отдыхает. Там же, в Узловой, и другой дядька — Виктор. Он десятилетку кончает. А это, соображал Шурка, потрудней, чем первый класс одолеть. Шурка — вот уже свободная птица, а дядьке еще экзамены надо сдавать.

Поев, Шурка натянул простенькие, для дома сшитые штаны и тужурку из вельвета, купленную еще покойной матерью. Тужурка уже маловата, но Шурка любил ее из-за карманов. В один он сунул ножик-складешок, в другой — кусок калача.

Отыскивая в сенцах подходящий мешок, Шурка беспокоился, как бы Варнак без него не удул. Тому что… Потом и скажет еще: «А что ж так долго собирался?» И обзовется, поди, засонею городским. С Петьки станется.

Да оно же и так почти все. До позапрошлой зимы Шурка в Узловой проживал. А для Петьки такая станция — уже город. Там и улиц с высокими домами вон сколько, и магазины с базаром, районный кинотеатр, большой сад, депо с паровозами. А путей на самой станции сколько!

Шурка только-только начинал привыкать к жизни в Узловой, но тут умерла мать, и дед с бабкой забрали его сюда. Со всеми вещами, с игрушками и трехколесным велосипедом.

Теперь от тех игрушек только память осталась. Не выдержали они всеобщего ребячьего внимания. И велосипеда с прошлого лета нет. Катались на нем все, да еще по двое старались. Сперва рама прогнулась, потом, как определил Петька, педаль стала проскакивать. Пробовали Шурка с Петькой наладить велосипед, да после ремонта им всего-то по маленькому колесу осталось. Большое прогнулось, и его никто не захотел брать. А из трубчатой рамы, по совету Амоса, они понаделали циркалок, чтобы на озере водой обливаться.

За тот «ремонт» ох и влетело Шурке от дядек… А Петька катал на проволоке впереди себя велосипедное колесо и к Шурке больше недели не показывался, чтоб и ему не перепало. Петька хитрый, хоть и росточком маловат, и голова у него, как шляпа у подосиновика, — рыжая вся. Нос у Петьки кверху задран, лицо в конопушках, а глаза шустрые, как сам Петька. Поломать чего, залезть, куда не следует, он всегда первым успеет.

И по длинной дороге, что тянется вдоль линии, Петька уж в оба конца ходил. Разок сам, а разок вместе с Амосом. Носили они обеды отцу — путевому обходчику. Но пока Петька недалеко ходил, а недалеко — это ж никому и не интересно. Вот и сговорились Шурка с Петькой сходить аж за выемку, за кисликой-травой. Она в самый раз в росте, в соку была.

По правде сказать, кислика и тут же, за огородами, росла. Шурка с Петькой рвали ее, обдирали тонкую кожицу и хрумкали кисло-сладкие тоненькие стебли. Но Петька, когда нахрумкался, сказал, что здешняя кислица не такая вкусная, как за выемкой. Там она лесная, растет среди высокой травы и кустарников и столько ее, что по мешку нарвать можно.

— А по мешку-то зачем? — удивился Шурка. — Попробовал — и ладно. На борщ не годится и корове не отдашь.

— Кислицу все пробуют, — не согласился Петька. — Бабке бы дал, деду… Скажи, просто идти за выемку дрейфишь.

А вот и неправда. Шурка давно был согласен на поход по длинной дороге. Но, посмотрев в сторону выемки, за которой поднимались к небу хмурые сопки, заросшие лесом, он вспомнил, что где-то там прошлым летом медведь потоптал колхозный овес. Потому и поинтересовался:

— A-а, это… Ваш Амос или Семушка не пойдут с нами?

Петька тоже посмотрел вдаль, почесал ногой ногу и не очень уверенно сказал:

— Пойдут. Узнают, что мы собираемся, и не отстанут, поди.

И тут Петька что-то не так говорил… Амос с Семушкой постарше их на целых два года, и чаще всего самому Петьке приходилось от них отставать. Но Шурка не стал говорить другу про это: еще передумает. А уж сильно хотелось ему сходить туда — аж за выемку.

— А тебя дед с бабкой отпустят? — полюбопытствовал Петька.

Шурка твердо заверил, что, конечно, отпустят… И вот вчера он целый день намекал деду, что, мол, неплохо бы сходить ему к выемке да кислицы нарвать. Непонятливый дед говорил, что эта трава совсем ни к чему в доме и еще говорил, что, мол, успеется… И теперь, стоя за углом дома с мешком под тужуркой, Шурка крепко засомневался в успехе задуманного. Выглянув, посмотрел на деда, все еще тюкавшего топором, на бабку у стайки и, решившись держать ответ после, прямиком через сад и дыру в ограде заторопился к дому соседей.

…Поджидая Шурку, Петька топтался уже на дороге. Но, торопясь к нему, на крыльце Ломовых Шурка увидел своего приятеля Семушку и его больную мать — тетку еще не старую, но такую худую, что на нее и смотреть больно было. Платье на тетке болталось просторно, а на лице, считай, одни глаза оставались.