Читаем Одежда — церемониальная онлайн бесплатно

Часы одиночества принадлежат ранним утрам. В большом парке нет росы, а есть зеленые воды, струящиеся с пышных роз, с тамариксов и алеппских сосен. В это время даже птицы еще спят. Не спит только тихая грусть. И это не так плохо.

Мой взгляд блуждает над землей, укутанной грузными темными облаками. Скоро они лопнут, не выдержав тяжести булькающей в них воды, и тогда потекут к морю буйные реки, потеряются берега и люди, небо и земля, прошлое и будущее.

Сейчас я не вижу моря, но знаю, что ранний предутренний бриз слегка морщит синюю ширь, а где-то высоко над ней, за облаками, слышен словно гул преисподней — это Борей, могучий ветер, что прилетает с севера.

Кипарисы на фоне темных облаков кажутся еще зеленее, сейчас они особенно молчаливы и задумчивы. Будто со снисхождением смотрят на меня, неприятно-горделиво, устремив в небо свои стройные стволы, и кажутся неприятно молодыми, несмотря на свой высокий рост, и неприятно чужими стоят над людьми и домами.

Восток розовеет, потом светло-рубиновый цвет переходит в чистое сине-зеленоватое сияние. Позже небом завладеют серые дождевые тучи, ветер и одиночество. Они скроют наше бедное солнце, которое и без того видишь все меньше из-за туч, из-за городских дымов, из-за того, что все реже поднимаешь глаза к небу.

В доме напротив горит свет. Там всегда до самого рассвета горят лампы под темно-красными абажурами, окна будто залиты кровью, и от этого еще мрачнее кажется утро, в которое многие, наверное, и не увидят света, многие проснутся с двойным грузом забот, многие легко стряхнут с себя случайное раскаяние.

Я смотрю на огненный диск солнца: оно чуть показалось над горизонтом. Красный свет в доме напротив гаснет. Звучнее становится песня птиц, сидящих на резных листьях пальм. Из моего окна видна влажная зеленая земля, а на ней — лиловые капельки крошечных фиалок. Разве что с ними поговорить — люди еще спят…

Потом начнется день…

А мой день — принадлежит канцеляриям и гостиным.

Он спрессован между синими корочками маленькой записной книжки, где обозначено, в котором часу я соберу служащих посольства на пятиминутку, какие кому указать «шпаргалки», кроме того пора, наконец, уточнить почасовой график пребывания в этой стране нашей делегации. Потом я сделаю визит послу X., а в 11 часов буду принимать посла Y. Причем с этим визитом нужно уложиться в полчаса, потому что после этого я должен побывать у шефа консульского отдела — надо оформить транзитный перелет нашего самолета, потом домой — на четверть часа, не больше, чтобы не опоздать на обед, который устраивается по случаю отъезда коллеги.

Я буду ждать вечернего часа, который обещает немного отдыха и одиночества. В этот час я отправлюсь по черному асфальту шоссе на север, к лесистому холму, откуда видны обширная зеленая равнина и синеющее море. Тяжелые серые тучи снова выплывут из-за горизонта, прижимая свет к земле.

Тогда свет становится другим, он сгущается, излучает яркие краски и полутона, поет в тесном пространстве между земной твердью и отгороженной облаками синевой. Этот свет проникает в брошенную у дороги разбитую машину, в каждое дерево, в каждый камень, в стоячую воду в ямах вдоль шоссе, и некрасивое становится светлым, лучистым и многоцветным. Кажется, что свет так насыщает предметы, землю, дома, что они сами начинают излучать его вверх, к серым, хмурым и рваным облакам, и те постепенно бледнеют, белеют и начинают походить на изношенную и застиранную одежду, давно уже потерявшую цвет, и наконец тают, чтобы зазвучала синева, которая связывает море и небо, воду и воздух, рыб и птиц…

Невозможно придумать ничего больше и лучше природы. Эти небеса, эти переливающиеся тона, это фантастическое богатство красок я видел у художников Возрождения. Великое мастерство их, наверное, еще и в том, что они воспроизводили моменты природы, которые, кажется, невозможно передать в живописи. Их картины звучат как воплощение физической жизненности, душевной чистоты и светлой гармонии…

Смеркается. Фары машин бороздят черную полосу асфальта. Смотрю на часы. Пожалуй, пора домой; на столе меня ждет приглашение: посол X с супругой приглашают меня и супругу «…de leur faire l’honneur de venir à un diner le jeudi, 18 septembre, 197…»[2]

Действительно, пора…

Я повязывал черную бабочку на крахмальную рубашку, подчиняясь горькой неизбежности, и думал о тех временах, когда для меня и моих друзей смокинг был чисто литературным понятием.

…Не помню, куда мы шли с Павлом Вежиновым, и по дороге я убеждал его дать рассказ в журнал Георгия Цанева «Изкуство и критика». Есть у меня, сказал он, одна история со смокингом. Если ты сам ею доволен, отозвался я, давай сюда, я отнесу.

Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил пачку тетрадных листков, вид которых никак не соответствовал представлению об элегантном вечернем костюме. Павел всегда был небрежен и в одежде, и к рукописям. В те времена он еще не отстукивал свои рассказы и романы на машинке, а унизывал прямоугольники листов рядами острых букв, которые, ко всеобщему удивлению, можно было читать. Но насколько я помню, каждый раз, когда он давал рукопись, она была надлежащим образом помята, хотя закончена была только предыдущей ночью.

А история со смокингом вошла в его первый серьезный сборник рассказов. Юноша и девушка. Бал. Вечерние костюмы. Драматические диалоги. Классовая непримиримость. Разрыв. В общем, получилось неплохо.

Тогда в литературной моде царил голубой цвет: голубые сумерки, голубые здания, голубые герои, голубое-преголубое море, и вдруг в этом сводящем с ума море синьки появился четкий черный смокинг с большими шелковыми отворотами. Чудесно!

Георгий Цанев больше всего любил Илию Волена и Стояна Загорчинова, но проза Вежинова ему понравилась. И Павел стал писать больше.

История со смокингом потянула за собой другие воспоминания тех же дней. Кафе «Средец». Постные кебабчета и кислая «гымза» у бай Митко на улице Витоша. Литературные вечера в квартальных клубах. Споры о социалистическом реализме — так ли его надо понимать или иначе. «Чапаев» в кино «Глория». Вылазки на Витошу и доклады о международном положении. А между тем приближалась война…

Человек любит постоять у кладезя воспоминаний. Он смотрится в него и видит себя самого и своих друзей по-новому. Может быть, лучше или хуже, чем было на самом деле, но обязательно по-иному. И что бы ни говорили, вовсе не случаен каприз памяти, и тебе вспоминается не что попало. Может быть, здесь кроется глубокое сознательное или неосознанное желание увидеть себя сильным, добрым, умным, справедливым, возродить в душе рыцарскую отвагу молодых лет, обнаружить в себе уже в те давние времена глубокие интеллектуальные и эстетические залежи, чтобы подкормить усыхающее древо самолюбия.

А может быть, уходя в воспоминания, мы тем самым боремся со смертью; как будто былое даст нам заклинание против этой злой неизбежности и заставит ее отступить. Не потому ли мы с таким ожесточением зарываемся в прошлое, которое уже успели забыть, ищем его на страницах газет и писем, его неискушенная чистота разглаживает морщины засыпающей совести и — кто его там знает, что и как именно было в нашем прошлом, важнее то, каким мы хотим его видеть. Ну, не совсем. Пожалуй, память поступает как профессор рисования, который берет работу своего ученика, добавляет кое-где несколько штрихов, здесь затушует, там подправит профиль — и портрет получается уже другой. Невольно приходит на ум книга мемуаров одного нашего писателя, которую я недавно читал…

И вдруг я слышу:

— Ты всегда сделаешь так, чтобы мы приехали последними. Что такое случилось с галстуком?

Да, с галстуком-то абсолютно ничего не случилось…

— Я готов!

В последние два года лишь немногие послы устраивают обеды, указывая в приглашении не только традиционное RSVP, но и «Smoking. Robe longue». Ну, что же. Отвечать, конечно, не нужно, поскольку само приглашение — итог заранее востребованного согласия (и потому на карточке эти четыре буквы зачеркнуты и вместо них проставлены другие — p. m., то есть «в напоминание» о том, что я обещал присутствовать на обеде). Что касается указания относительно формы одежды, оно всегда казалось мне жестом дурного тона: мол, если вы не оденетесь как нужно, ваше присутствие окажется излишним. И, может быть, так оно и есть.

Я надеваю смокинг. Самый настоящий. Павел когда-то выдумал свой смокинг, потому что видел смокинги только в галантных фильмах в кино «Европа» и читал про них в романах типографии Смрикарова и библиотеки «Золотые семена». Разумеется, для литературы это не имеет ровно никакого значения, — кто сказал, будто надо обязательно все увидеть самому? Разве нет людей, которые видят слишком много, да писать не могут.

Пожалуй, пора поторопиться. Жалко, я бы с удовольствием провел нынешний вечер за книгой. К тому же телевидение объявило, что сегодня начинает новую приключенческую серию: множество автомобилей, которые прыгают с мостов не хуже кенгуру, каждый герой дерется как бог и шутя швыряет противника на землю, но тот, как резиновый, тут же вскакивает, чтобы ответить сокрушительным пинком в живот. Согнувшись от удара, герой скупо и горько улыбается углом рта и… Все это страшно глупо и совсем некстати лезет в голову. Если говорить откровенно, я даже не люблю детективные фильмы. Но еще меньше я люблю дипломатические обеды…

Машина торжественно трогается, минует несколько улиц под высокими раскидистыми деревьями, у которых листья как у наших дубов. Люминесцентные лампы заливают мертвенным светом небольшой квартальный сквер с песчаными аллеями, мимо проплывают рослые агавы с густо-оранжевыми плодами, пальмы с широкими листьями кидают на выгоревшую траву густые тени, напоминающие плотные занавеси, которые должны скрыть от мужских глаз некую историю. Небольшой мостик живо изогнулся над забитым камнями руслом речушки, которой, в общем-то, и нет, потому что воду она получает от фонтана, а он, насколько я помню, никогда не был в исправности. Это уже забота городских властей. А их дела, пожалуй, во всем мире не на высоте.

Машина останавливается, ибо ее близкая и ясная цель достигнута. Мы — у резиденции его превосходительства посла X., в центре города, что совсем не фешенебельно, как выразился бы один мой знакомый, потому что уважающие себя люди живут в просторных виллах у моря или на холме, с которого на них покровительственно взирает нахальный профиль все еще нового «Хилтона».

Сам дом, в котором размещается резиденция, весьма велик, массивные дубовые двери украшены огромными венецианскими или флорентийскими — не помню точно, но где-то в Италии Ренессанса я видел такие — дверными кольцами и ручками. Каждое кольцо держит в пасти бронзовая львиная голова, а ручками служат бронзовые изображения не особенно стройных, но зато бесспорно знойных сирен. На той створке дверей, которая никогда не открывается, изображены три линии, выше — скрещенные пики, а между ними — какая-то корона, кажется, королевская. Разумеется, резиденция принадлежит государству, которое давно стало республикой, и никто уже не помнит таинственного значения геральдических знаков. Я даже не знаю, кто украсил ими дом — нынешние хозяева или бывший собственник, человек, который занимался торговлей и, очевидно, страдал известными комплексами. Но так или иначе, все в этом доме говорит об очень больших деньгах: за кристально чистыми стеклами шкафов выстроился тончайший мейсенский фарфор, пол устилают слегка выцветшие, зато настоящие персидские и кашмирские ковры, по нему расставлены секретеры в стиле Ренессанса, стулья испанского барокко, обтянутые несколько обветшавшей тканью, в которой зато видны золотые нити. Где-то в глубине виден довольно широкий стол, совершенно «рюстик», с толстой и почти неструганной столешницей, на котором разбросаны увесистые широкоформатные книги по искусству и стоит глобус, может быть, имитация — один из тех, какие существовали во времена Магеллана и других великих мореплавателей.

Я уже бывал здесь, но в этом доме так много музейного, что я вечно глазею и каждый раз обнаруживаю что-нибудь любопытное, пусть не настолько, чтобы поразить мое и без того бедное воображение, но ведь нужно же искать в жизни опорные точки. Любопытство тоже может служить такой опорной точкой, если не хочешь увязнуть в скуке. Оно все-таки дает какое-то рассеяние. Я почувствовал, что-кто-то пытается поймать мой взгляд, и обернулся. Молодой человек, не ниже метра восьмидесяти, с длинным русым чубом и огромной грудной клеткой, в которую можно всадить по меньшей мере три пистолетных обоймы безо всякого вреда для здоровья ее обладателя, любезно улыбался мне. Этого парня я знаю, вместе с ним должен быть еще один, но того я никак не могу запомнить. Эта пара — телохранители господина посла, из тех, кого в нашем мирке называют «гориллами».

В наш век, когда послов начали стрелять почем зря — иногда с определенной целью, иногда в отместку за неудавшийся шантаж, бывает, что по соображениям политического характера, а то и просто потому, что кому-то захотелось прославиться и наделать шуму, — многие государства начали бдительно охранять своих чрезвычайных и полномочных представителей. Например, наш сегодняшний хозяин всегда выезжает с двумя телохранителями: один человек сидит рядом с шофером, а второй в маленькой, юркой и быстрой машине едет то впереди посла, то позади него, как предписывают разного рода инструкции, которые, вероятно, составляют увесистый том. К сожалению, в случае чего увесистые тома мало помогают, потому что если посла решили ухлопать, то его ухлопают независимо от того, есть у него охрана или нет. Человек для такого дела всегда отыщется: крайне левый или крайне правый, движимый национальным или религиозным фанатизмом, глупостью или шитой белыми нитками хитростью; соображения всегда найдутся. И в таких случаях самое лучшее делать вид, что не понимаешь, о чем речь…

Я киваю светлокудрой надежде безопасности, чье присутствие гарантирует наши жизни хотя бы на время обеда, — потому что один раз в Рабате, а другой раз в Хартуме неприятности имели место именно в дипломатической гостиной, — и начинаю беседу с хозяином.