Читаем Польские новеллисты онлайн бесплатно

Многие авторы сборника «Польские новеллисты» у нас еще не известны. И это не удивительно. Издательство «Прогресс» впервые знакомит советского читателя с теми писателями, которые пришли в польскую литературу за последние десять-двенадцать лет.

Значительное количество книжных дебютов новеллистов, представленных в сборнике, относится к 1957–1958 годам. По словам одного из польских писателей, 1957–1958 годы — это «грибные годы» польской литературы, рубеж, обозначивший период наиболее интенсивного притока молодых творческих сил в писательские ряды. Начинающие создали двухнедельный литературный журнал «Вспулчесность» («Современность»), на страницах которого замелькали десятки новых имен прозаиков, поэтов, критиков. Почти все из стартовавших в литературе в те годы прошли через этот журнал, вот почему их нередко называют «поколением «Вспулчесности».

После первых послевоенных лет, которые тоже знаменовались приходом в литературу целой плеяды молодых писателей (поколение Боровского, Дыгата, Ружевича), впервые, пожалуй, произошло столь значительное ее пополнение. На этот раз молодые входили в литературу на волне большого общественного подъема, который наблюдался в ту пору во всех областях жизни народной Полыни.

Усилившаяся в польской литературе борьба с парадным, идиллическим изображением современной действительности нашла свое отражение и в прозе молодых писателей, не оставшихся в стороне от процессов, совершавшихся в польском искусстве. Молодые решительно выступили против украшательства и лакировки. Они стремились запечатлеть картины повседневной, наблюдаемой ими жизни без всякой помпезности, пафосности. И в этом была естественная, здоровая реакция начинающих литераторов на те произведения недавнего прошлого, в которых в угоду догматическим рецептам и схемам обеднялась действительность, сглаживались, замазывались жизненные противоречия и конфликты…

Наибольшее число тогдашних писательских дебютов составляли книги новеллистов. И это не случайно. Новелла — один из самых оперативных и емких литературных жанров — позволяла начинающим прозаикам быстрее откликаться на то, что их особенно волновало, занимало писательское воображение. В первых же произведениях наиболее талантливых молодых новеллистов читатели ощутили душевное беспокойство авторов, предчувствие ими надвигающихся перемен. Многие из тогдашних дебютов носили подчеркнуто личностный, исповедальный оттенок. Один из молодых прозаиков так объяснял эту особенность: «До 1956 года большинство из нас если и писало, то отнюдь не о среде, не о вещах, которые мы сами знали и пережили. Потому-то все эти книги, написанные без подлинного знания и понимания жизни, сегодня мертвы. Это суровый урок для каждого из нас. После 1956 года молодая литература начала с излияний личного характера… Это было результатом новой, честно занятой художником позиции, суть которой сводилась к следующему: если я еще и недостаточно знаю окружающий мир, то уж о себе-то кое-что могу рассказать».

Естественно, почему их книги вызывали повышенный интерес. Не удивительно, что на какое-то время внимание читателей и критики сосредоточилось на молодой прозе.

Но тут довольно скоро выявилась очевидная «плоскодонность» целого ряда произведений молодых прозаиков. Критика, много писавшая в ту пору о молодой прозе, сравнивала, сопоставляла книги двух литературных поколений — те, с которыми вошли в послевоенную литературу писатели, начинавшие одновременно с Боровским, Дыгатом, и последние, только что появившиеся новинки новеллистов. Такое сравнение оказывалось отнюдь не в пользу молодого поколения.

Гораздо более высокий в своей массе уровень литературной техники у представителей этой «новой волны», как правило, людей с высшим филологическим образованием, недавно оставивших университетскую скамью, не мог, однако, компенсировать в их вещах главного. Авторам недоставало того необходимого знания жизни, того духовного опыта для осмысления сложных явлений действительности, какими наделены были писатели, за плечами которых была война, оккупация.

Вот почему их книгам часто недоставало глубины. Молодые новеллисты, воюя со схематизмом, создавали свои «антисхемы». Место «голубых» в их произведениях заняли «черные» герои либо же зауряднейшие дегероизированные персонажи, безвольно плывущие в тусклом потоке будней.

Справедливости ради следует сказать, однако, что период разного рода «черных стен» и «плакальщиц» оказался кратковременным, переходным для большинства молодых новеллистов. Ныне, когда поутихли ожесточенные споры вокруг «поколения «Вспулчеспости», отчетливее видно, что наиболее здоровое, талантливое ядро былых дебютантов сумело довольно успешно преодолеть «болезнь роста».

Не знаю, насколько уместно упрекать, как это делает польский критик Т. Бурек, всю творческую плеяду, начавшую свой путь на страницах «Вспулчесности», в том, что она не оправдала всеобщих ожиданий — «не создала ни одного шедевра». Будущее покажет, что из произведений современной литературы достойно столь высокого слова. Однако уже и сейчас можно с уверенностью утверждать, что лучшие из рассказов, созданных молодыми, останутся в польской литературе. Останутся потому, что они отмечены печатью подлинного таланта их авторов. В них запечатлено, подчас с поразительной пластикой, большое и существенное. Из этих разрозненных, отдельных картин складывается как бы единый, сложный, изменяющийся образ современной Польши…

Молодые новеллисты раздвинули границы польской прозы: шире, многообразнее стал ее тематический диапазон, они обогатили современную лексику, смело введя в рассказ язык современного города, улицы, стадионов и строек.

Их поиски идут в русле главных проблем, разрабатываемых сегодня всей польской прозой в целом. Остался позади тот рубеж, когда новеллистов «поколения «Вспулчесности» занимали сугубо свои, узко понимаемые «молодежные» вопросы. Они вступают уже в пору своей творческой зрелости. И потому нет нужды особенно упирать на их молодость, хотя многие из них еще довольно молоды.

Именно так подошел к оценке сделанного ими Я. Ивашкевич.

В своей рецензии на первый сборник молодых новеллистов, вышедший в 1965 году в Варшаве, Ивашкевич назвал их современными писателями. Он ввел молодых писателей в общий, единый поток, имя которому — современная польская литература. Изменился тем самым масштаб анализируемого явления. В общелитературном контексте отчетливее обозначались подлинные ценности, поблекло, утратило значимость, остроту все случайное, проходное. И хотя Ивашкевич указал на ряд недостатков, присущих молодым новеллистам, в частности на их непомерную «болтливость» («то, что можно уместить на одной странице, они развозят на целых десяти»), он характеризовал книгу молодых новеллистов как «очень ценную».

В настоящем сборнике тоже есть вещи очень разные: одни покажутся читателям сильными, выразительными, талантливыми, другие — менее самостоятельными и яркими. Это вполне естественно. Ведь сборник отражает реальную картину нынешнего состояния польской прозы, того ее молодого крыла, которое, стремясь поспеть за бегущим днем, само пребывает в движении и где все проникнуто жаждой дальнейшего творческого поиска…

С. Ларин

У него болела поясница оттого, что он подолгу просиживал, склонившись над письменным столом. «Очевидно, я не выспался», — подумал он, возвращаясь к действительности. Да, он спал часа два-три, не больше. Теперь он уже знал, почему проснулся. Во сне пришло решение. Такое с ним случалось не раз. Он был убежден, что решение, которое приснилось, было правильным. Он знал это. К сожалению, просыпаясь, он никогда не мог воспроизвести ни своих мыслей, ни хода рассуждений.

Он закрыл глаза и лежал в темноте, стараясь не думать. Но все его усилия были напрасны. Раскрученная карусель крутилась дальше.

Кто им дал право судить его? Этого он не мог понять. Когда они оценивали ту сферу его деятельности, которую он считал общественной, относящейся к педагогической работе или научным достижениям института, он мирился с этим. По вчера? Какое они имели право? Он вспоминал все до мельчайших подробностей.

— Вот он стоит, повернувшись спиной к аудитории. Аудитория — это его коллеги, профессора с мировым именем, фамилии их красуются на мелованной бумаге иностранной научной периодики «Journal of Mathematical Philosophy» или «Simbolic Logic».

Он стоит у доски, испещренной белыми иероглифами. Вытирает, пишет, смотрит в записи, поворачивается к аудитории, чтобы бросить несколько слов пояснений. В руке он сжимает рукопись. Плод семилетней работы. Работы… И он усмехнулся. Бессонные ночи. Горы окурков, вываливающихся из пепельницы, груды исписанных листков. «Проблема Релленберга». Задача, которую не могут решить вот уже двадцать с лишним лет и над которой ломают голову крупнейшие математические умы. Сколько раз ему казалось, что он решил эту задачу. Сколько раз, отложив с облегчением карандаш, он засовывал бумаги в ящик стола, скрывая в глубине души радость — ну вот наконец, вот свершилось.

Потом появлялся испуг. А что если где-то вкралась ошибка? Он отгонял эту мысль. Нет. Ошибки быть не может. Исписанные листы отлеживались несколько дней в ящике. Он боялся заглянуть в них. Боялся найти ошибку. И конечно, находил ее. Потом он громко смеялся над своей наивностью. И так продолжалось семь лет. Только недавно ему показалось, что он наконец разгадал эту загадку. Неделю тому назад. Все совпадало. Он поднялся из-за стола, распрямился. Нужно было успокоить сердце. Он налил водки и выпил залпом. Снова сел за стол и проверил. Поспешно пробежал исписанные каракулями листы, добавляя обоснования, закончил — все совпадало. Он переписал на машинке в ту же ночь, медленно, внимательно, проставил чернилами греческие, арабские и готические буквы.

На следующий день в университете, где он был доцентом, он дал просмотреть работу Биргману. И ждал с нетерпением. Через два дня Биргман позвонил. Голос у него был изменившийся, чем-то озабоченный.

— Мне кажется, коллега, все в порядке, я не нашел ошибки…

В ту ночь он не спал. Не мог уснуть. Задача Релленберга решена! Он с трудом уяснил, что ведь сделал это не кто иной, как он.

А потом этот несчастный доклад. И надо же такому случиться, чтобы именно тогда, когда он не сомневался в успехе, когда должен был поделиться своим результатом с ареопагом, с людьми, которых он в душе ненавидел, но которыми восхищался, именно тогда он заметил ошибку в рассуждении. Он мог обойти ее, мог притвориться, что не заметил. Ему оставалось только написать новую фразу преобразований и сделать вывод. Он вздрогнул, почувствовал, как у него похолодел кончик носа и губы искривились в усмешке. Он остановился. Мысленно вернулся к началу рассуждений. Теперь он был убежден, что ошибся. Он хотел только выяснить, можно ли устранить ошибку, хотел проверить, сколько нужно отбросить. Все. Абсолютно все ни к чему. Найдет ли он в себе силы все начать сначала? Они ничего не заметили. Он знал, что не заметят. Ошибка была почти неуловима. Может быть, он допустил ее при перепечатке. Он отложил мел, вынул носовой платок, вытер руку и сказал, что есть ошибка. Вот здесь и здесь. Такая и такая. И тут началось. Началась дискуссия, что это очевидно, что таким способом и нельзя было ничего получить, что они чувствовали, что здесь что-то не в порядке, что у них всегда были сомнения относительно правильности этого метода…

Он зажег лампу. Спать уже не хотелось. Встал. Раздвинул занавеси на окне. Светало. Начинался мокрый, исхлестанный волнами осеннего дождя день. Осыпались последние цветы, их лепестки плавали, пламенея и увядая, в грязных лужах. Он протер стекло. Ветер раскачивал верхушки акаций. Он отошел от окна и начал одеваться. Потом подошел к письменному столу, посмотрел на рукопись, перелистал ее и отложил. Он не знал, сможет ли он когда-нибудь заставить себя снова взяться за решение задачи Релленберга. Он посмотрел на лежавшую под стеклом фотографию Иоанны и почувствовал внезапное тепло в груди. Он сам сделал эту фотографию, и она нравилась ему больше всех. Прошло уже полгода, как она оставила его. Не выдержала. Она говорила ему, что не требует, чтобы он выбирал между ней и математикой, но выдержать не смогла. Понятно, она была молода, не мог же он заставить ее дин и ночи сидеть за его спиной, слушать, как он ругается, и смотреть, как он рвет листы исписанной бумаги. И она ушла. Он смотрел на ее фотографию с печалью, с твердой уверенностью в том, что потерял ее навсегда.

Через час он уже был в институте.

Он открыл двери своего кабинета. Со стены на него посмотрел Релленберг. Он повесил его портрет, когда стал доцентом. Тогда он был полон энтузиазма и надежд, тогда Релленберг был для него символом цели жизни, он попросту обожал его.

Он сел. Закурил сигарету, разложил записи. Через минуту он поймал себя на том, что снова беспорядочно думает о проблеме Релленберга. Он встал, и в этот момент раздался стук в дверь. Вошел Модзинский, студент 3-го курса, который занимался в его семинаре. Это был исключительно одаренный студент, он часто удивлял его быстротой рассуждений, оригинальностью мышления, напоминая ему его самого в студенческие годы. Точно так же, как когда-то и он, Модзинский бросался на сложные проблемы, хватал их, как быка за рога, падал, побежденный, тотчас поднимался и снова бросался в атаку и так же, как и он, еще мало зная специальную литературу, часто ломился в открытую дверь.

Несколько раз на семинаре Модзннский поправлял его, знал то, чего он еще не понял, и, что самое удивительное, всегда оказывался прав. Он гордился Модзинским и любил его. А сейчас видел, как несмело стоит тот в дверях, небритый, плохо одетый, бледный и немного растерянный, с портфелем, набитым книгами и записями, в залатанных брюках и сильно поношенных, но начищенных ботинках. Он подошел к Модзинскому с протянутой рукой.

— Добрый день, я вас слушаю!

— Я… профессор, на минутку… можно?

— Прошу, прошу вас, пожалуйста! Садитесь!

Он пододвинул ему стул. Наверняка Модзинский пришел с новыми идеями, решил он, и не ошибся.