Читаем Зеркало иллюзий онлайн бесплатно

“Я мыслю – следовательно, существую”.

Дайте, дайте мне взглянуть в глаза идиоту, который это придумал!!!

Ибо последние несколько дней именно способность мыслить отравляет мне существование. Любая мысль заставляет губы кривиться, желудок сжиматься, будто в ожидании оборотного зелья или костероста, а мышцы и суставы каменеть в предчувствии боли – ноющей, сопровождающей вытягивание или перекручивание. Наверное, так бывает при трансформации…

Ведь так, Люпин?

Любая мысль в последние несколько дней так или иначе возвращает меня к основному вопросу моей личной философии:

— Что я здесь делаю?!

… Проверяю эссе третьекурсников. Готовлюсь к завтрашним занятиям. То есть уже к сегодняшним. Пишу планы уроков. Идиотское занятие: я могу давать уроки на вдохновении, на импровизации с закрытыми глазами… но…

Оказывается, есть еще такая штука, как проверки. Оборотная сторона преподавательской работы. А проверяют преимущественно конспекты. Не важно, как реализовано – важно, как запланировано. Это мне еще Слагхорн объяснил.

А еще отчетность за компоненты. И ежегодные инвентаризации. Директор показал мне списки для сверки и образцы для заявок, я лазал по шкафам и проверял наличие безоаровых камней, шкурок бумсланга, сушеных тараканов, змеиных зубов, крысиных хвостов, и крокодильих сердец. Между прочим, часть студентов уже уверилась, что в Хогвартсе и окрестностях на самом деле только одно НАСТОЯЩЕЕ крокодилье сердце – угадайте, где оно, по их мнению, находится?.. Еще до исхода сентября в этом будут уверены они все – или я не Северус Снейп! Кстати, шкурки на исходе. Не забыть подать заявку.

По–моему, для всего этого мне положен лаборант.

Я спросил. Для порядка. Мне сказали, что всем положен. Но ни у кого нет. А вот неправда, что ни у кого: что в таком случае Хагрид у Кеттлберна делает? Хотя… вряд ли он облегчает профессору жизнь. Скорее, наоборот.

А для порядка… если честно, я бы к своим шкафам ни Хагрида и вообще ни одного лаборанта на пушечный выстрел не подпустил бы.

Впрочем, если бы я хоть что‑то решал, меня бы здесь не было.

Как резко переменилась жизнь. Кто бы мог подумать: я – профессор!

И все же есть вещи, которые не меняются.

Потому что я как был, так и остался – жертвой. Всегда – жертва.

Жертва материнской мягкосердечности и страха остаться одиночкой.

Жертва случайности, подсунувшей мне в отцы магловское ничтожество.

Жертва формы – далеко не блестящей формы – в которую упаковано (не будем скромничать!) отнюдь не стандартное содержание.

Жертва веры в будущее – в блестящее будущее, не такое уж далекое; конечно, меня ослепило блеском… но так хотелось верить!

Жертва обстоятельств и директорской прихоти. За меня всегда решали другие. Иногда я ощущал себя перекупленным, наподобие переходящих звезд квиддича… или магловского футбола. Не буду притворяться, будто не продаюсь. У всего есть своя цена; у меня – тоже. (Кстати – о ценах: в Хогвартсе возмутительно мало платят). Интересно, знает ли Дамблдор, чем он купил меня? Знаю ли это я сам? Он посулил мне защиту – подразумевалась ли при этом месть в качестве премиальных? – и не оставил даже иллюзии выбора.

Кто, имея свободный выбор, предпочел бы ЭТО?

С омерзением к себе я смотрю на стопку работ.

…Эссе третьекурсников. Летняя домашняя работа – уменьшающие зелья. Ничего экстраординарного или суперсложного, все строго по программе. По записям семилетней давности, по старику Слагхорну.

А не такой уж он, кстати, и старик. И чего ради ему вздумалось уйти? Не уйди он – Дамблдор дал бы мне Защиту. Хотя… не уйди он сам, ему бы намекнули. Или попросили бы прямо. Собственно, какая разница? Но мне хотелось бы знать. Это моя вечная беда: мне всегда хотелось знать чересчур много.

…Эссе, ну да.

Письменный пересказ чужих мыслей. Не своих, заметьте! Своих рожать не требуется – я все‑таки отдаю себе отчет, кто здесь на что способен.

И что?

А то, чего и следовало ожидать. Результаты – от подробно и безыскусно переписанного параграфа до благородного… то есть гриффиндорского вымысла. Я так и слышу, как новый Джеймс Поттер подмигивает второму Сириусу Блэку: “Еще чего – в книгах рыться! Придумаем и напишем.” Придумают они… Вот и получайте “Тролля” за придуманное. Это Я мог придумать. Я, а не… Рундил Уозлик.

Строго говоря, в учебнике по этой теме всего нет. Все есть в библиотеке. Дважды проверено – во время учебы и нынешним августом.

Хммм… а это чья работа? Шерл Джемстоун – кто такая? Или – такой?.. Не помню. Гм! Все любопытнее и любопытнее: и содержание образцовое – и даже с цитатами из Винки Минор – и форма безупречная, и почерк – загляденье… Сразу видно – не пришлось привыкать к перу, переучиваться после шариковой ручки. И все‑таки что‑то мне тут не нравится… Где моя любимая рулетка? Так и есть!

“НЕ ХВАТАЕТ ЧЕТВЕРТИ ДЮЙМА!!!”

Но “Удовлетворительно” я, пожалуй, за это поставлю. Для вдохновения.

Перечитываю работы, механически исправляю слова, подчеркиваю, выношу на поля… Боюсь, что пару раз, подчеркивая, я в раздражении рву пергамент. Даже, пожалуй, больше, чем пару раз… ладно, пергамент – не гордость: “Репаро!” – и как новенький. Тем паче, что на применении этого заклятья я, можно сказать, собаку съел.

…Я еще не забыл себя студентом. Это и хорошо, и плохо.

Хорошо – я знаю все их уловки. Между прочим, мы были изобретательнее. Выскочек ставлю на место сразу же – не люблю натыкаться на собственное отражение в случайных зеркалах. И еще я помню идиотов с собственного курса и могу с полной ответственностью утверждать: нынешние так мало чем отличаются от прежних, что разницей смело можно пренебречь. Благодаря этому я уже заработал репутацию провидца, который знает наперед, что случится в следующий момент. Хотя не надо быть второй Трелони, чтобы напророчить взрыв котла, с которым ТАК обращаются:

“Мисс Флегг! Ваш котел сейчас… Впрочем, ваш котел уже. Вы слушали мои объяснения? Минус десять баллов Рэйвенкло!” “Ну вот, накаркал!” – слышу я недовольное ворчание из‑за второго стола слева, непосредственно за пострадавшей мисс.

“Еще минус десять баллов Рэйвенкло! И плюс десять баллов – Слизерину. Да, мистер Морган, вы не ослышались, я сказал “Слизерину”, а не “со Слизерина”. За то, что вы сейчас подумали – очень правильно подумали: у меня действительно получилось бы лучше. Что получилось бы – зелье или прорицания? И то, и другое. Нет, ваших мыслей я не читаю… в данный момент. Они у вас на лбу написаны. Печатными буквами. Крупными”.

Забавно, как кстати мистеру Моргану понадобилось вдруг стереть со лба испарину…

Интересно, кто еще позволит себе косо обо мне подумать – по крайней мере, у меня на занятиях?

Трелони была по–своему права, подозревая во мне соперника. И, кажется, она по–прежнему убеждена, что моя тайная любовь – прорицания. Хотя – какой из меня ей соперник? Я преподаю зелья.

Еще раз, по буквам:

— Я — П–Р–Е–П–О–Д–А–Ю — З–Е–Л–Ь–Я.

Мерлин… как звучит!

Только вот поверить в это может только тот, кто совершенно – абсолютно – совсем меня не знает.

Зелья – это часть меня. Это лучшая часть меня. Иногда мне кажется, что они текут в моих жилах… вместо крови. Я не могу преподавать их. Потому что это значило бы – делиться собой. Отдавать часть себя… добровольно. Варить зелья для кого‑то – другое дело. Даже для врага. Но делиться секретами… даже программными…

Я не могу поверить в то, что я все‑таки это делаю.

Ну да, это банальная – вульгарная – примитивная ревность. Меня спасает только то, что учить приходится тому, что любой нормальный маг способен освоить и без преподавателя (я же освоил!). Возможно, когда‑нибудь я и переступлю через сие недостойное чувство. А пока именно оно диктует мне преподавательскую манеру максимальной отстраненности: я пишу на доске рецепт и наблюдаю за процессом.

У кого не получилось – я не виноват.

У кого получилось – тоже.

Вообще, при чем тут я? Есть же учебники!

А плохо – что и они меня знают. Не все, конечно. Первокурсники смотрят настороженным и внимательно – как‑никак преподаватель. Которому, между прочим, в конце года экзамен сдавать. Ну да, я дал это им понять. Прямым текстом.

Но старшие…

Сегодня на паре меня прошиб холодный пот. Первый курс варил зелье… простейшее зелье – от фурункулов. А я просматривал планы на семестр и вдруг понял, что нынешний седьмой курс – это те самые, кто видел меня на пятом. Я учился с ними. Они видели меня студентом – и не в самые лучшие минуты жизни. И это к ним я иду завтра…

Где ты, моя преподавательская манера максимальной отстраненности? Где наспех отработанный имидж сурового преподавателя? Где до сих пор не подводившая меня способность, входя – не в класс – к Темному Лорду! – оставлять за порогом скверное самочувствие, плохое настроение, тревоги и сомнения?

Встреча с прошлым – не слабее Круциатуса.

Мне очень захотелось воспользоваться Обливиэйтом, чтобы, ловя на уроке взгляды, не понимать их значения… Остановило только то, что тогда я забуду заодно и кому и за что должен.

…

Я мыслю – следовательно, существую.

Существую… вот именно, я – существую

А они – живут!

ОНИ – это все, кроме меня. Маглы Паучьего Тупика. Чистокровные Слизерина. Студенты. Преподаватели.

Не–на–ви–жу!

За то, что они все – на своем месте.

И только я… Волшебник в Паучьем Тупике. Полукровка в Слизерине. Уже не студент. Еще не профессор. Я всегда и всем проигрывал. Даже грязнокровкам. Потому что те не стеснялись объединять в себе силы обоих миров. И становиться вдвое сильнее. А я всегда пытался отсечь от себя половину, которая не давала мне обрести законное место в мире волшебников. Я всегда считал, что это моя магловская кровь делает меня слабым.

Почему это не мешало другим?

Особенно Мародерам. Вот для кого “своего места” попросту не существовало. Вообще. Чистокровные, полукровка и маглорожденная Эванс. И оборотень! И никто из них никогда не слышал от других про “свое место”. Или слышали – и смеялись в лицо тому, от кого слышали. Потому что они – жили. Ярко, страстно, без оглядки, не сбрасывая скорости на виражах, захлебываясь смехом и ветром, и финтами Вронского. И не думали, срываясь в пике, что из него однажды можно и не выйти…

Ненавижу!

До зубовного скрежета канувшего в прошлое подростка, который там, в моем прошлом, не сводил глаз со своего отражения в зеркале и не мог понять: чем он – хуже?

Я уже давно не подросток.

Но по–прежнему смотрю в зеркало и все так же не понимаю – почему?

К одиннадцати годам я был начитанным и натасканным на основы (и даже больше, чем на основы) целеустремленным ребенком. Усидчивым, работоспособным и готовым на все, чтобы вычеркнуть из своей жизни Паучий Тупик. В сентябре семьдесят первого, стоя в шеренге одиннадцатилеток перед старой Распределительной Шляпой, я точно знал, чего я хочу – а хотел я в Слизерин. И точка!

О факультетах рассказывала мама. В подробностях. Я еще до школы понял, куда должен попасть, если хочу добиться хоть чего‑то. На самом‑то деле, на Слизерине мне было не место – из‑за происхождения. Ну, и по уму, конечно, тоже – по уму мне была прямая дорога в Рэйвенкло. Но по характеру, по целям, по наследству, наконец – только Слизерин.

Увы! Может быть, мне и не было равных по уму… но в Слизерине не ум определял положение. То есть определял – но не то, которого бы мне хотелось.

Я думал – завидовать будут мне…

А завидовал – я.

И ладно бы – сокурсникам; у нас были одни маяки, хоть и разные стартовые условия… просто мне нужно было проплыть дальше, чем они, и затратить больше усилий. Но были и другие – те, которых я не мог догнать просто потому, что они плыли совсем в другую сторону, на другие маяки. Может быть, я ошибся целью? Не знаю. Не хочу знать.

Ну, какое мне было дело до гриффиндорцев?

Я завидовал Люпину – который по справедливости должен был стать – и не стал!!! – гадким утенком Гриффиндора.

Завидовал Блэку – и всему тому, что было ему дано просто по праву рождения, а он отбросил это от себя, как сбрасывает змея, перелиняв, старую кожу.

Завидовал Поттеру – но вовсе не его успехам в учебе. Или в квиддиче, как думали многие. На кой боггарт мне сдался квиддич? Футбольный мяч бьет не слабее бладжеров – а я отведал футбола с мальчишками в Паучьем Тупике, и мне НЕ понравилось. В Хогвартсе я предпочитал сохранять в целости мозги, которые мне удалось уберечь в магловских играх. Я полагал, что они – мозги, а не игры, разумеется, – стоят этого. Я завидовал тому, что у Поттера были друзья, один из которых, по крайней мере, должен был учиться в Слизерине. Уж не знаю почему, но я был убежден, что мы с Блэком – будь мы на одном факультете – нашли бы общий язык. Хотя бы по способностям. Или у меня было бы на одного врага меньше…

Если бы только он был в Слизерине!

Проклятая Шляпа!

…Я завидовал даже Петтигрю – живому доказательству того, что ничтожествами бывают не только маглы. Потому что он был – востребованным ничтожеством.

Я завидовал – и что‑то, что было сильнее меня, раз за разом бросало меня на укрепления гриффиндорской четверки.

Ну да – я нарывался. Я провоцировал их. Зачем?

А зачем магловский легкоатлет прыгает на планку, которую поднимают все выше и выше?

Все просто: требовалось доказать. Не Мародерам, не Хогвартсу, даже не своему факультету – самому себе. Каждый раз – себе. До школы – и после нее. Остальным было все равно. Им не было никакого дела до Снейпа – ни до одиннадцатилетнего Северуса, примерившего распределительную Шляпу, ни до восемнадцатилетнего Снейпа, дожившего‑таки до диплома.

Хогвартс… Дверь в другой мир. Нижняя ступенька на лестнице ведущей вверх. Мамина сказка на ночь. Сбывшаяся мечта.

Теперь‑то я знаю точно: самое скверное, что может выкинуть с вами мечта – это осуществиться. Недостижимая мечта – недостижима не только для вас, но и для всех желающих вытереть о нее грязные ноги.

Я ненавижу мародеров за то, что они испоганили мою мечту.

Из‑за них Хогвартс превратился для меня в филиал Паучьего Тупика. Сказка обернулась ложью… как всегда, а ложь – очередным уроком. Уроки следовало учить, по возможности – прилежно. Я и учил. Хотя некоторые были… болезненными.

Удивительно, но я помню время, когда отец относился к маминым рассказам о Хогвартсе вполне снисходительно, посмеивался над промашками ее однокурсников на уроках зельеварения, и гордился успехами капитана школьной команды Эйлин Принс. И пропускал мимо ушей ее планы насчет меня – или сводил их к шутке, пока в один прекрасный день не оказалось, что шутки – кончились.

Эйлин была настоящим капитаном, она продолжала играть и в меньшинстве и готовила меня для жизни как умела – а умела она многое, Эйлин Принс, осторожная и самолюбивая, изворотливая и гордая. Убежденная в том, что одиночество лучше, чем дурное общество – и только однажды изменившая этому своему убеждению…