Читаем Мой полицейский онлайн бесплатно

Bethan Roberts

My Policeman

© Bethan Roberts, 2012

© Софья Васина, перевод на русский язык, 2023

© Лычагина Анна, иллюстрация на суперобложку, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Писхейвен, октябрь 1999 года

Я решила начать с этих слов: я больше не хочу тебя убить – потому что на самом деле не хочу. Но затем решила, что это покажется тебе слишком мелодраматичным. Ты всегда ненавидел мелодрамы, и я не хочу расстраивать тебя сейчас. Ни в том состоянии, в котором ты находишься, ни в том, которое может стать концом твоей жизни.

Я хочу сделать вот что: записать все, чтобы иметь возможность завершить историю правильно. Это своего рода исповедь, и все детали должны сойтись. Когда закончу, я планирую прочитать этот отчет тебе, Патрик, потому что ты больше не можешь ответить. А я должна продолжать разговаривать с тобой. Врачи считают, что разговоры жизненно необходимы для выздоровления.

Твоя речь почти уничтожена, ты находишься в моем доме, мы общаемся с помощью карточек. Ты указываешь мне на них. Ты не можешь произносить слова, но можешь указать на свои желания: пить, туалет, бутерброд. Еще до того, как твой палец коснется картинки, я уже знаю, какую ты выберешь, но все равно позволяю тебе выбрать самому, потому что для тебя важно оставаться независимым.

Странно, не правда ли, что теперь я пишу это ручкой на бумаге, – как нам это назвать? Вряд ли это дневник. Точно не из тех, что ты когда-то вел. Как бы то ни было, я пишу, а ты лежишь в постели и наблюдаешь за каждым моим движением.

Тебе никогда не нравилась эта часть побережья, называемая «пригородом на море», – место, куда старики ходят смотреть на закаты и ждать смерти. Разве эта территория – открытая, уединенная, продуваемая ветрами, как и все лучшие британские приморские поселения, – не считалась новой Сибирью в ту ужасную зиму 63-го? Сейчас здесь не так мрачно, хотя все еще однообразно; я даже нахожу некоторое утешение в этой предсказуемости. Улицы здесь, в Писхейвене, похожи одна на другую: скромное бунгало, функциональный сад, спуск к морю.

Я изо всех сил сопротивлялась планам Тома переехать сюда. Зачем мне, коренной жительнице Брайтона, ютиться на одном этаже, даже если агент по недвижимости назвал наше бунгало швейцарским шале? Зачем мне довольствоваться узкими проходами местного Co-op[1], смрадом устаревших «Пиццы Джо» и «Кебаб Хауса», четырьмя похоронными бюро, зоомагазином с названием «Звериная Магия» и химчисткой, где, по всей видимости, трудятся сотрудники, «закаленные Лондоном»? Зачем мне соглашаться на все это после Брайтона, где в кафе всегда многолюдно, магазины распродают больше товаров, чем вы можете себе представить, не говоря уже о просто необходимом, а пирс светлый, всегда открыт и порой кажется слегка угрожающим?

Нет. Я подумала, что это ужасная идея. Как и ты. Но Том был полон решимости уехать в более тихое, маленькое и, предположительно, более безопасное место. Я думаю, что отчасти ему было более чем достаточно напоминаний о его прежнем ритме, прежних занятиях. Бунгало в Писхейвене не напомнят вам о повседневной жизни. И вот мы здесь, где на улицах нет никого до девяти тридцати утра и после девяти тридцати вечера, за исключением горстки подростков, которые курят возле пиццерии. Мы живем в бунгало с двумя спальнями (и это не швейцарское шале, совсем не оно), недалеко от автобусной остановки и Co-op с длинной лужайкой, на которую можно смотреть; со стиральной машиной, джакузи и тремя уличными строениями (сарай, гараж, теплица). Единственное спасение – вид на море, с которым и правда не обманули; его видно из бокового окна спальни. Я отдала тебе эту спальню и поставила твою кровать так, чтобы ты мог смотреть на него сколько пожелаешь. Я дала все это тебе, Патрик, несмотря на то что у нас с Томом никогда не было такого вида. В своей квартире в Чичестер-Террас с отделкой в стиле Регентства ты каждый день наслаждался морем. Я очень хорошо помню вид из твоей квартиры, хотя редко бывала у тебя: железная дорога Фолька, сады Герцогского городища, волнорез с его белым гребнем в ветреные дни и, конечно же, море, всегда разное, но всегда одно и то же. В нашем стандартном доме на Ислингворд-стрит мы с Томом видели только наши собственные отражения в окнах соседей. Но это неважно. Мне не хотелось покидать это место.

Итак, я подозреваю, что, когда ты приехал сюда из больницы неделю назад, когда Том принес тебя из машины и усадил в твое кресло, ты увидел то же, что и я: ровную коричневую гальку, невероятно гладкую пластиковую поверхность двойных застекленных дверей, аккуратную хвойную изгородь вокруг дома – и все это вселило ужас в твое сердце, как и в мое. И название места: Сосны. Такое неподходящее, такое лишенное воображения. По твоей шее, вероятно, струился прохладный пот, и в рубашке вдруг стало тесно. Том повез тебя по тропинке. Ты заметил, что каждая плита представляла собой идеально ровный кусок розовато-серого бетона. Когда я вставила ключ в замок и сказала: «Добро пожаловать», – ты сложил свои увядшие руки и изобразил на лице что-то вроде улыбки.

Оказавшись в оклеенном бежевыми обоями коридоре, ты почувствовал аромат отбеливателя, который я использовала, готовясь к твоему прибытию, и запах Уолтера – нашей собаки. Ты слегка кивнул на нашу свадебную фотографию в рамке, на Тома в чудесном костюме от Кобли, оплаченного тобой, и на меня в жесткой вуали. Мы сидели в гостиной, Том и я, на новом коричневом бархатном диване, купленном на деньги из пенсионных накоплений Тома, и слушали странную музыку центрального отопления. Уолтер тяжело дышал у ног Тома. Тогда Том сказал: «Марион проследит, чтобы ты устроился». И я заметила, как ты вздрогнул от решимости Тома уйти, как ты продолжал смотреть на тюль, когда он зашагал к двери со словами: «Мне нужно кое-что сделать».

Собака последовала за ним. Мы с тобой сидели и вслушивались в шаги Тома по коридору, в шорох, когда он тянулся за своим пальто на вешалке, в звон, когда он заглядывал в карман в поисках ключей; мы услышали, как он мягко приказал Уолтеру подождать, а затем – только звук выпускаемого воздуха, когда он открыл входную дверь с двойным остеклением и вышел из бунгало. Когда я наконец взглянула на тебя, твои руки, лежавшие на костлявых коленях, дрожали. Ты тогда думал, что пребывание в доме Тома наконец может оказаться не таким, на которое ты надеялся?

На сорок восемь лет. Вот как далеко я должна вернуться – в те времена, когда я впервые увидела Тома. И даже этого может быть недостаточно.

Он был таким сдержанным. Том. Даже имя солидное, незатейливое, но не без чувственности. Он не был Биллом, Регом, Лэсом или Тони. Ты когда-нибудь называл его Томасом? Я помню, что хотела. Иногда были моменты, когда мне хотелось его переименовать. Томми. Возможно, ты называл его именно так, красивого молодого человека с большими руками и темно-русыми кудрями.

Я знала его сестру еще со времен нашей учебы в гимназии. Во втором классе она подошла ко мне в коридоре и сказала: «Я тут подумала – неплохо выглядишь. Будешь моей подругой?». До этого момента мы проводили время в одиночестве, сбитые с толку странными школьными ритуалами, гулким эхом классных комнат и резкими голосами других девочек. Я позволила Сильви списать домашнюю работу, а она проиграла мне свои пластинки: Нэт Кинг Коул, Патти Пейдж, Перри Комо[2]. Вместе, только для самих себя, мы пели «Одним волшебным вечером ты можешь увидеть незнакомца»[3], стоя в хвосте очереди на гимнастическую лошадь, пропуская остальных девушек вперед. Никто из нас не любил игр. Мне нравилось бывать у Сильви потому, что у нее были вещи, а ее мать разрешала ей укладывать ломкие светлые волосы в стиле, слишком взрослом для ее лет; думаю, она даже помогала ей закалывать челку в локон для поцелуя. В то время мои волосы, такие же рыжие, как и сейчас, все еще заплетались в толстую косу. Если я выходила из себя дома – помню, как однажды с силой прищемила голову брата Фреда дверью, – отец смотрел на мать и говорил: «Это все твой огонь в ней», – потому что рыжий ген был со стороны моей матери. Ты однажды назвал меня Красной чумой, не так ли, Патрик? К тому времени мне уже нравился цвет моих волос, но я всегда чувствовала, что это будто исполняющееся пророчество – иметь рыжие волосы: люди ожидали, что я окажусь вспыльчивой, и поэтому, если я чувствовала, что гнев разгорается, то просто не мешала ему. Не часто, конечно. Но иногда я хлопала дверьми или бросала посуду. Однажды я так сильно ударила пылесосом об пол, что он треснул.

Когда я впервые пришла в дом Сильви в Патчеме, на ней был шейный платок из шелка персикового цвета, и, как только я его увидела, мне захотелось такой же. У родителей Сильви в гостиной стоял высокий шкаф со стеклянными дверьми, украшенный черными звездами, а в нем – напитки. «Это все о нереализованном», – сказала Сильви, засунув язык за щеку и указывая мне наверх. Она разрешила мне надеть свой шейный платок и показала собственные пузырьки с лаком для ногтей. Когда она открыла один, я почувствовала запах груши. Сидя на ее аккуратной кровати, я выбрала темно-фиолетовый лак, чтобы провести по широким обкусанным ногтям Сильви, а когда закончила, поднесла ее руку к своему лицу и нежно подула. Затем приблизила ее ноготь ко рту и провела верхней губой по гладкому слою, чтобы убедиться, что он высох.

– Что ты делаешь? – рассмеялась она колючим смехом.

Я позволила ее руке упасть ей на колени. Ее кошка, Миднайт, вошла и потерлась о мои ноги.

– Извини, – сказала я.

Миднайт выгнулась и еще сильнее прижалась к моим лодыжкам. Я потянулась, чтобы почесать ее за ушками, и, когда сложилась пополам над кошкой, дверь спальни Сильви открылась.

– Уходи, – скучающим голосом сказала Сильви.

Я быстро выпрямилась, опасаясь, что она говорит мне, но подруга смотрела через мое плечо на дверной проем. Я обернулась, увидела его стоящим там, и рука сама потянулась к шарфу на моей шее.

– Уходи, Том, – повторила Сильви тоном, который точно указывал, что она разобралась с ролями, которые им предстояло сыграть в этой маленькой драме.

Он прислонился к дверному проему, рукава его рубашки были закатаны до локтей, и я обратила внимание на выпирающие мускулы на его предплечьях. Ему было не больше пятнадцати – чуть старше меня; но его плечи были уже широкими, а у основания шеи виднелась темная впадина. На подбородке у него с одной стороны был шрам – просто небольшая вмятина, как отпечаток пальца на пластилине, – и с лица не сходила усмешка. Я уже тогда понимала, что она была нарочитой: он думал, что она давала ему возможность выглядеть как Тед. Но то, как этот мальчик опирался на дверной косяк и смотрел своими голубыми глазами – маленькими, глубоко посаженными глазами, – заставило меня сильно покраснеть. Я протянула руку, погрузила пальцы в пыльный мех между ушей Миднайт и сосредоточилась на кошке.

– Том! Убирайся! – Голос Сильви стал громче, и дверь захлопнулась.

Можешь себе представить, Патрик, прошло несколько минут, прежде чем я решилась убрать руку с кошачьих ушей и снова взглянуть на Сильви.

После этого я изо всех сил старалась оставаться для Сильви хорошей подругой. Иногда я садилась на автобус до Патчема и проходила мимо ее двухквартирного дома, глядя на ярко освещенные окна, убеждала себя, будто надеюсь, что выйдет она, хотя на самом деле все мое тело было напряжено, ожидая появления Тома. Однажды я сидела у стены за углом ее дома, пока не стемнело и я не перестала чувствовать пальцы рук и ног. Я прислушивалась к пению дроздов и чувствовала запах сырости от живой изгороди, окружавшей меня, а затем села в автобус и поехала домой.

Моя мама часто смотрела в окна. Каждый раз, когда готовила, она опиралась на плиту и вглядывалась в крошечную стеклянную полоску у нашей задней двери. Мне казалось, она постоянно готовила подливку и смотрела в окно. И дольше всего помешивала ее, соскребая со сковороды остатки мяса и хрящи. У этой подливки был привкус железа, и она была немного комковатой, но папа и братья накладывали ее в свои тарелки доверху. Было так много подливки, что она попадала на пальцы и под ногти, и они слизывали ее, пока мама курила, ожидая, когда освободится посуда, чтобы ее помыть.