Читаем Диковинная болезнь онлайн бесплатно

Maladie pittoresque de Beno^it Fourchard 2003

Перевод с французского И. Мягковой

Действующие лица:

Он

Она

Он. Я? Я здесь уже был. Сидел вон там. Один? Ну да…Читал старый журнал, потрепанный такой и, надо сказать, мало интересный. Ждал Кона, Клод Кон, доктор Кон. Он опаздывал. И раньше всегда опаздывал. Постоянно опаздывает. А я скорее спешу. Обычно. Чаще всего. В общем-то…всегда. Но в тот день у меня было предчувствие, что его легендарное отставание от времени не повредит моей болезненной пунктуальности.

Она. Как раз в этот момент я и вошла. Перед кабинетом сидел этот человек, в одиночестве. Увидев меня, он невнятно поздоровался. Зал ожидания был довольно большой, пыльный и совершенно пустынный. Три кресла вокруг журнального столика, покрытого грудой старых — престарых газет. Потрепанных, изученных вдоль и поперек и зачитанных до дыр.

Он. Как только она села, сразу же начала меня разглядывать, краем глаза, незаметно, как ей казалось, но я-то отлично видел, что она за мной наблюдает. Причиной для ее любопытства послужила, должно быть, моя изношенная одежда или столь же изношенное, постаревшее до времени, расстроенное лицо.

Она. Он начал меня разглядывать. Исподтишка. Стоило мне поднять на него глаза, как он тотчас погружался в свое дурацкое чтение. И поскольку он был первым, мне пришлось бы терпеть его косые взгляды, пока он не войдет в кабинет лекаря. Потому что я тотчас поняла, что этот тип не из тех, кто деликатно уступит вам свою очередь. Пальто потертое, рубашка застиранная, брюки с бахромой, дырявая обувь, волосы — растрепанные, лицо — изможденное. Что за болезнь могла у него быть? Какая-нибудь кожная? Кожа у него была гадкая. Скорее всего, кожная, типа экземы, герпеса или импетиго, псориаса, а, может, и еще чего похуже — во всяком случае, гадость какая-то! Но ведь доктор К. дерматологом отнюдь не являлся. На его табличке было ясно написано: «Доктор К., специалист по диковинным болезням». Возможно, не следовало ему доверяться.

Пауза.

Он. Она изучала меня так бесцеремонно, словно знала когда-то давно и никак не могла вспомнить, где же мы с ней встречались. Я же был абсолютно уверен, что никогда прежде с ней не встречался, не говорил, не видел ее, даже мельком, в толпе прохожих. В противном случае я бы непременно вспомнил, не так уж много у меня знакомых. В сущности, мало. Вообще никого, если уж на то пошло. Я был человеком незаметным, весьма скромным. Почти невидимым. Она смотрела на меня, чтобы скоротать время, долго так продолжаться не могло. Ибо я отвык от взглядов других в мою сторону.

Она. Больше невозможно было притворятся, что мы не смотрим друг на друга. Ожидание грозило затянуться. Тогда я решилась с ним заговорить. Я сказала: Вы…

Он. Простите…

Она. Вам ничего не хочется?

Он. Мне?…

Она. А что тут есть кто-нибудь еще?

Он. То есть я…

Она. И что?…

Он. Что?

Она. Так чего же вы хотите?

Он. Да ничего, послушайте, я…

Она. Да нет же, вы всё время на меня смотрите, не перестаете смотреть, это тягостно, неудобно…Может, мы знакомы?…Во всяком случае, я что-то не припомню.

Он. Нет, нет, я на вас не смотрел…

Она. А я утверждаю, что смотрели. Много раз. Да еще так настойчиво.

Он. Нет, нет, я просто вас увидел, не более того, но чтобы смотреть…этого не было.

Она. Вы на меня не смотрели?

Он. Нет, нет, что вы!

Она. Значит, я вас не интересую?

Он. Интересуете, конечно, но…

Она. Стало быть, интересую, всегда одно и то же! И что же вас интересует, а? Мой ум? Моя речь? Мое тело, разумеется!

Он. Боже мой, да вовсе нет…

Она. То есть, вы находите меня нелепой? банальной? старой? не вызывающей желания? А себя, себя-то, конечно, считаете красавцем?

Он. О, я, знаете ли…

Она. Ну, так чего вы от меня хотите?

Он. Да ничего такого, я же сказал.

Она. Тогда к чему столь тщательное наблюдение?

Он. Извините, но я снова повторяю, что ничего не наблюдаю, ни тщательно, ни иначе. Я жду доктора Кона, как и вы, вероятно.

Она. Вы с ним знакомы?

Он. С кем, с Коном?…А вы как думаете?

Она. Если вы с ним знакомы, не могли бы вы мне объяснить, почему врачи всегда назначают вам встречу на строго определенное время, а принимают всякий раз двумя часами позже, хотя нас тут только двое в ожидании этого лекаря. Просто невероятно!

Он. Тайны науки!

Она. Вы еще и насмешничаете! Вы больны?

Он. Я? Почему это вы хотите, чтобы я был болен?

Она. Из-за врача.

Он. Из-за Кона? Да я просто зашел его навестить, если хотите знать. Это мой друг.

Она. Он хороший специалист?

Он. Не знаю, я давно не пользовался его услугами.

Она. Вы не торопитесь? Нет, если вы не торопитесь и не больны, может, мы могли бы обменяться очередью, у вас свидание не назначено?

Он. То есть…

Она. Спасибо за понимание.

Он. Пожалуйста.

Пауза.

Она. Если вы с ним знакомы, и если вы действительно не намерены изучать меня во всех подробностях, дабы понять, в вашем ли я вкусе, может быть, объясните мне также, почему здесь такие допотопные газеты и журналы?

Он. Допотопные…

Она. Так говорится.

Он. Не знал.

Она. Ну, скажем, не первой свежести?

Он. Эээ…Кон всегда был собирателем. Когда мы дружили в годы студенчества, он коллекционировал аммониты и предметы, относящиеся к войне 14–го года. В сущности, он всегда обожал следы прошлого, зарытые в земле.

Она. Не вижу связи.

Он. С чем?

Она. С ветхостью журналов.

Он. Я тоже.

Пауза.

Она. А вы врач?

Он. Нет, почему?

Она. Раз вы вместе учились.

Он. А, да… то есть, нет. Я сменил профессию. Это непростая история, понимаете?

Она. Нет, не понимаю.

Он. В детстве мы были неразлучны. В деревне нас прозвали сиамскими близнецами. Вот так. Вместе прогуливали и проказничали. Строили шалаши, например. Иногда очень искусно. Мы называли их больницами и лечили там животных, предварительно похищенных с удаленных ферм с помощью капканов — способ столь же эффективный, сколь и жестокий. Чаще всего зверушки после долгой агонии погибали, но эта игра вызвала в нас желание врачевать раны живых существ. В результате мы впоследствии и выбрали медицину. На первом курсе мы оба влюбились в одну и ту же девушку, впервые перейдя из категории сообщников в категорию соперников. Победителем оказался я. Кон счел себя преданным, и мы поссорились. Тогда и я бросил медицину.

Она. И что же вы выбрали?…Какой род деятельности?

Он. Ну…

Пауза.

Она. Не знаете? Забыли?

Он. Да не забыл, конечно, но…

Она. И что же?

Он. Так вот… это была архитектура.

Она. Потрясающе!

Он. Да… интересно.

Она. Увлекательное занятие, и, кроме того, приносит, должно быть, кучу денег?

Он. Да, да, разумеется.

Пауза.

Она. Ну а я, раз уж вы вопросов не задаете, скажу сама, что занимаюсь самыми разнообразными делами. Хотите узнать, что я делаю? Пока мы ждем доктора.

Он. Отличная идея, в ожидании.

Она. Я начну с начала?

Он. С чего хотите.

Она. Кажется, вам не очень-то интересно.

Он. Нет, нет, что вы, очень.

Она. Это ведь лучше, чем глазеть друг на друга, как козел на новые ворота.

Он. Как баран. Баран на новые ворота.

Она. Не придирайтесь к словам.

Он. Слова надо употреблять точно.

Она. Ладно. Механограф — знаете, что такое? А удалитель косточек из смородины с помощью гусиного пера? Не знаете, так не говорите о точности.

Он. Вы правы.

Она. Дыропробивальщица. Заведующая бензоколонкой. Плетельщица соломенных стульев. Угольщица. Арбалетчица. Охотница за головами. Певица в кабаре. Наперсница принцессы. Гардеробщица в борделе. Крестная мать фронтовиков. И даже модель идеальной женщины в Музее восковых фигур.

Он. Постоянством вы не отличаетесь.

Она. Вернее было бы сказать, что я жертва прогресса и современности. Вам этого не понять. Ваша профессия существовала задолго до вас. И вас переживет. Меня же уносят за собой веяния времени и чувство вины. Отсюда и болезнь, понятно?

Он. Вы больны?

Она. А что же, по вашему мнению, я здесь делаю? Для архитектора здравого смысла у вас маловато, не говоря уже о способности к дедуктивному умозаключению, друг мой.

Он. Да, знаете ли…

Она. Я исчерпала почти все, чем обладает современная медицина в области психиатрии, психоанализа, гомеопатии, хиропрактики, остеопатии и всяческих иных акупунктур — я называю вам лишь самые общеизвестные дисциплины —, и всё это не дало ни малейшего ощутимого результата, пока я не напала на координаты этого доктора Кона, специалиста по диковинным болезням. Как вы полагает, это то, что мне нужно?

Он. Мне кажется, да.

Она. Кстати, о нем ни слуху, ни духу.

Он. Очевидно, он столкнулся с каким-нибудь сложным случаем.

Она. Хорошо, если так, а то я ему устрою.

Пауза.

Он. А вы… как бы это сказать…нетерпеливы?

Она. Нетерпелива? Нетерпелива? Вы, вероятно, полагаете, что у меня других забот нет, кроме как часами ждать врача, будь он трижды специалист по диковинным болезням? Скажи на милость! Скорее это вы чересчур уж терпеливы, ведь лекаришка — ваш друг, и вам давно пора было бы высадить его дверь и спросить, он что, намерен продержать нас тут до завтра. Или же, как всякий достойный этого имени мужчина, особенно врач, хотя бы проверили, не разложил ли он на письменном столе свою секретаршу, заманив ее туда, уж и не знаю, какими обещаниями насчет повышения зарплаты. Ведь так обычно вы все поступаете, правда?

Он. Тут, я думаю, вы перебарщиваете.

Она. А вы можете меня опровергнуть?

Он. То есть, я хотел сказать, возможно, вы уж слишком обобщаете…гиперболизируете?…

Она. И потом, черт подери, вы меня утомляете!

Пауза.

Она возобновляет чтение.

Он. Со всеми этими словами, которые требуется осмыслить, этими разрозненными фразами, которые должны превратиться в речь…Нет, право же, я совсем отвык говорить, рассказывал какие-то глупости, обидел даму. Надо сказать, с ней мне было непросто.

Однако именно я снова возобновил разговор, спросив: надеюсь, вы больны не слишком серьезно?

Она. Бедный малый, он производил просто удручающее впечатление. И на что ему сдалась моя болезнь? Только предлог для разговора, так, от скуки, или чтобы доказать самому себе собственное существование. Грубая стратегия. Следовало проучить его на его же собственной территории. Это редкая болезнь, сударь, то есть считается редкой, ибо она проявляется в разных формах, не всегда поддающихся идентификации. Называется: синдром первородного греха.

Он. Никогда не слыхал.

Она. Естественно, ибо болезнь — типично и исключительно женская.

Он. Ага!

Она. Адам и Ева. Эти имена вам что-нибудь говорят?

Он. Безусловно, но это ведь случилось некоторое время назад?

Она. Не валяйте дурака. Мы здесь вдвоем, вы и я, в зале ожидания.

Он. Не спорю.

Она. Предположим, что сие пыльное место предано забвению. Вместо лампочки, сияет солнце. Роскошные растения заполняют пространство. В мягкой траве нежатся полезные животные. И никакой угнетающей жары, ни раздражающих, зудящих насекомых, только вы и я. Обнаженные. Полностью и бесстыдно обнаженные.

Он. Вы меня смущаете.

Она. Я не прошу вас раздеться. Это просто образ.

Он. Ага!

Она. В восхитительном покое проводим мы дни и ночи, никогда не испытывая ни жары, ни холода, ни голода. Не ведомы нам ни боль, ни сомнительные желания. Никакой необходимости искать пищу, мыться и даже испражняться. Мы чисты, кожа гладкая, мы совершенно счастливы в этом теплом и комфортабельном пространстве — футляре.

Но вдруг однажды на ветке древа появляется змей. И даже если ничто в его внешности не вызывает как будто ни малейшего подозрения относительно злокозненности его намерений, я все же замечаю в глубине его взгляда неизъяснимый отблеск доселе неизвестного чувства — похотливости! Да, сударь, именно похотливости. Я, невинное создание, обреченное на безбедное существование без сучка, без задоринки, не умею осторожничать и не доверять в подобных ситуациях. И, разумеется, я следую его совету, хватаю яблоко и с жадностью его кусаю. Боже, какое же оно было вкусное! Мягкое, сочное, сладкое. Чувствую изумительную мякоть на языке, потом в горле, наслаждаюсь совершенно особым ощущением, когда она спускается в желудок, столь же девственный, как и лоно мое, потом доходит до самых глубин моих внутренностей, наполняя и оплодотворяя каждую кишечную струну и отсылая в мозг, до того момента не слишком-то развитый, первые сигналы удовольствия. Но слишком поздно! Болезнь уже поразила меня, проникла в недра моего существа. Как червь в плоть плода, если мне будет позволено подобное сравнение.

Я приближаюсь к вам. Вы лежите в траве с полузакрытыми глазами, опустив ноги в теплые ласковые воды реки. Я смотрю на вас. Вы красивы. И мы одни на свете, как это было всегда.

Взгляд мой останавливается на той части плоти, что покоится между ваших безволосых ног (то, что мы безволосы, само собой разумеется). Я осторожно беру двумя пальцами этот странный отросток, и точно так же, как в случае с яблоком, меня внезапно охватывает непреодолимое желание — попробовать. И представьте, что за этим следует! Ваш фрукт начинает наливаться соком, и мы оба погружаемся в доселе не ведомые ощущения, в бездну неизведанных наслаждений. И только тогда, мне очень важно вам об этом сказать, столь глупо упущенное вечное счастье возвращается к нам!

Он. Мне непременно хотелось изобразить некое равнодушное безразличие в сопровождении улыбки, как мне представлялось — иронической, но в действительности скорее глуповатой. Но женщина эта была подобна урагану. Ее слова проникали тебе непосредственно под кожу, минуя сознание, и грубо будоражили столь долго дремавшие чувства. Настоящая революция в клетках моего организма!

Она. Вас как будто смутила моя история. Поверьте, это только метафора.

Он. Но эрекция моя вовсе не метафорична!

Она. Тем более, что, как вы прекрасно понимаете, эйфория наша была недолгой. Вмешалась воля божья, рука инквизиции, мораль, покаяние. Началось с того, что они злобно испортили столь красивый прежде пейзаж. Небо потемнело, воды реки взволновались, животные сделались агрессивными, а в климате жара сменялась холодом, проливные дожди — засухой. Люди стали испытывать голод и жажду, тела их покрылись шерстью, как у животных, появились трудности от хождения на двух ногах, жестокость, борьба за выживание — полная катастрофа! Разумеется, вы на меня сердились: ведь всему виною была я, это я всё испортила. И тело ваше постепенно становилось всё более сильным, могучим, властным, я же потихоньку превращалась в рабыню. Первоначальные наши красивые ласки походили теперь на случку животных. Я приняла это как данность, поневоле, конечно. Я смирилась, потому что Бог так захотел, и всю свою жизнь отныне я стану платить за эту ошибку, слыть интриганкой, причиной всех бед на земле, всех несчастий мужских, короче, стану орудием дьявола! Единственное, что мне оставалось, — вечное покаяние.