Читаем Лекарство от нерешительности онлайн бесплатно

Лишь когда заложило уши — самолет шел на посадку, внизу мигали огни славного города Боготы, который, впрочем, с воздуха мог сойти за любой другой город, — лишь когда заложило уши, я оторвался от страницы, занимавшей мои мысли в течение всего полета, и стал думать о девушке — или, вернее, женщине, подруге — или, точнее, знакомой — по имени Наташа: ради встречи с ней я и прилетел в такую даль. В то время я вообще не мог думать о будущем, пока не сталкивался с ним нос к носу.

Скажу больше: тогда каждый считал своим долгом ткнуть в мою прямо-таки бьющую в глаза Двайт-ственность; действительно, я был словно привит от обстоятельств места и времени. «Двайт, старина, да ты все тот же, чтоб тебя!» — в один голос восклицали однокашники. «Двайт, как я рада тебя видеть! Ты совсем не изменился!» — по очереди квохтали мамины приятельницы. Да что там приятельницы — мама сама нет-нет, да и выражала свое полное с ними согласие. И я знал: это не просто слова, иначе пришлось бы согласиться с одним из двух утверждений: а) они сговорились; б) налицо полнейшая коллективная некомпетентность в вопросах выявления личностных характеристик окружающих. Оба утверждения я как человек, окончивший философский факультет и веривший, что если большинство людей утверждает нечто, значит, это действительно так (или почти так), имел основания считать несостоятельными. Я никогда не углублялся в эти (равно как и во все остальные) вопросы философии больше, чем на «трояк» — «трояка» достаточно в наш век безудержной инфляции высшего образования, — однако данное обстоятельство не мешало мне думать о себе как об очень предусмотрительном индивидууме. В этом мнении меня поддерживали не только результаты беспристрастных изысканий, но и моя личная патологическая покладистость, благодаря которой я всегда был в прекрасных отношениях со всеми и с каждым.

Мне очень неудобно, что повествование о важных обстоятельствах, изменивших мою жизнь, я начинаю столь невразумительно, тем более что в этом повествовании, помимо секса и наркотиков (пропорция в пользу последних), а также моих заключительных рекомендаций читателю, немало данных о весьма специфических ощущениях. (Самолет снижался. Плакали дети. Парень справа от меня разрисовывал в бизнес-журнале статью о Колумбии: в художественном беспорядке на полях расцветали синие Nota bene, текст располосовывали энергичные подчеркивания.) Я отрешенно смотрел в окно. Многие, должно быть, полагали, что я вообще никогда не менялся; мне же казалось, что я каждый раз с головой погружаюсь в окружающую обстановку, успешно мимикрирую. В тот момент я висел в абсолютной пустоте, готовый погрузиться, как только станет ясно куда.

Еще пять часов назад я был в Нью-Йорке. В Нью-Йорке я прожил четыре с лишним года, львиную долю этого времени — в центре, на Чемберз-стрит, с тремя другими разгильдяями. Периодически появлялся четвертый, точнее, включая меня, пятый, — он не сдал ключ и имел привычку вваливаться без предупреждения и оккупировать наименее раздолбанную на тот момент кровать. Конечно, я не насовсем улетел из Нью-Йорка, я планировал вернуться максимум через десять дней. Я нарочно не застелил постель, рассчитывая, что развороченное одеяло будет создавать эффект моего присутствия или по крайней мере напоминать о моем скором возвращении. Кроме того, у нас намечался вечер встречи выпускников, на который мне необходимо было успеть и с подготовки к которому история с Наташей, собственно, и началась.

Как и Наташа, в подготовительной школе при университете Святого Иеронима я был в более или менее приятельских отношениях с несколькими, по самым скромным подсчетам, сотнями учеников; поэтому, когда настала весна 1992 года — последняя наша школьная весна, — меня выбрали агентом по делам выпуска. (Злые языки утверждали, что среди настоящих избирательных бюллетеней циркулировали и издевательские; я даже признаю, что пересчет голосов занял целый день, но в конце концов результаты голосования были перепроверены, и я вышел победителем.) Избрание на должность агента по делам выпуска означало, что я до конца дней своих несу ответственность за сбор средств, организацию вечеров встреч и тому подобные мероприятия; именно в должности агента по делам выпуска, неожиданно хлопотной, мне и пришлось разослать по электронной почте всем однокашникам напоминание о десятой годовщине окончания школы. Агент по делам выпуска, забывший об этой своей обязанности, считается полным лузером, который просто-напросто боится показаться на глаза более успешным товарищам. Кое-кто в ответных письмах с сожалением констатировал невероятную занятость (см. выше); единственной, кто ответил, что, возможно, и приедет, оказалась Наташа.

Случилось так, что моя сестра Алиса позвонила практически сразу после того, как я получил это совершенно потрясшее меня сообщение. Найдя желание Алисы возобновить искреннее общение со мной очень милым, я в качестве ответного жеста прочитал ей Наташино письмо, которое могло быть недвусмысленно истолковано как приглашение приехать к ней в Кито.

— А Кито — это где? Я вот думаю, не съездить ли.

Город Кито (для тех, кто не знает) оказался в Эквадоре, который, в свою очередь, оказался в Южной Америке. Это мне сообщила Алиса, я же начал пространно объяснять — причем далеко не в первый раз, по ее словам, — что время от времени думаю о Наташе, с которой Алиса дружила в детстве, хотя и была немного старше.

— Двайт, скажи честно: почему тебя вечно тянет на иностранок? — перебила Алиса.

Действительно, Наташа — голландка. А Ванита родом из Индии. Действительно, я иногда спал с Ванитой — в смысле рядом с Ванитой. В последнее время я все больше укреплялся во мнении, что чужая душа — потемки; женщина никогда не казалась мне менее чужой в процессе самого полового акта, чем во время поцелуев, если таковые имели место.

— Не знаю… Просто когда я с иностранкой…

— Ну-ну, продолжай.

— Тогда по крайней мере ее для меня непонятность имеет хоть какое-то логическое объяснение.

Алиса, немного похожая внешне на Наташу (на случай, если вы об этом подумали; я же старался никогда об этом не думать), полуснисходительно фыркнула в трубку. Однако часа через два она перезвонила и загадочным голосом произнесла:

— Поезжай, Двайт. Обязательно поезжай!

— Откуда такая уверенность? Погоди, я поищу монетку.

Я принялся шарить по карманам в поисках китайской гадательной монетки. Этими монетками меня снабдила мама, чтобы я разрешал сложные ситуации по научному, с помощью «Книги Перемен». Я же не заморачивался на гексаграммах, полагая, что простое численное превосходство орлов или решек уже дает исчерпывающее руководство к действию. В первый раз выпал орел. Орел плюс Алисино напутствие — я чувствовал, что поехать стоит. Однако я подбросил монетку и второй, и третий раз. Я знал: чем больше у меня будет результатов проб, тем выше вероятность принятия правильного решения. Мне правда стоит поехать? Дать однозначный ответ я сумею только после того, как действительно съезжу в Кито. Когда я в пятый раз подбрасывал монетку, Алиса все еще была на линии.

— Тебе лечиться надо, — сказала она.

— Болезнь еще не перешла в критическую стадию, — отвечал я. В этот момент снова выпал орел. — Ну вот, орел, а значит…

— Ты что там, опять фигней страдаешь?

— …а значит, я еду.

Однако еще в течение пяти дней после того, как я купил билет в Кито с посадкой в Боготе, я слонялся из квартиры в забегаловку, из забегаловки в универмаг, из универмага в ресторан, из ресторана в парк. Я избегал только одного места — места своей бывшей работы. И все это время я практически не думал о Наташе.

Сначала пришло письмо по электронке. Потом монеты дружно падали орлом вверх. Потом меня уволили из «Пфайзера». В свете последнего события приближающаяся поездка приобрела новый смысл — по крайней мере скоро мне не нужно будет думать, куда себя девать. Мне казалось, что утром я откупорю крохотный пузырек, из которого струйкой выползет наконец некая цель, и я вдохну эту струйку — а то уже и сбережения мои подошли к концу, и кредит я почти исчерпал. Бессознательно (подсознательно) я даже хотел, чтобы какие-нибудь непредвиденные расходы на поездку оставили меня совсем без гроша и, соответственно, без альтернативы, лететь или не лететь. А может, у меня сложилось впечатление, будто вопрос «Что делать?» навис надо мной, как какая-нибудь Платонова форма; мне казалось, я сумею дать на него вразумительный ответ (не исключено, что этим ответом будет сама Наташа) именно в Эквадоре и именно в ее обществе.

Самолет с грохотом выпустил шасси над посадочной полосой аэропорта Боготы.

В Наташе меня с самой первой встречи восхищала способность легко адаптироваться к любым обстоятельствам. Наташа училась с нами с пятого класса. Едва приехав в США, она уже играла в лакросс[2] так, будто в Голландии все только этим и занимаются; на званом ужине она появлялась в маленьком черном платье — именно таком, какое в высшем обществе Манхэттена считается настоящим шиком; в нашей компании она с энтузиазмом жевала галлюциногенные грибочки, смеялась, шутила и курила травку, как ветеран знаменитого автобусного турне «Grateful Deads»[3]; наконец, она бегло говорила по-английски — речь текла ручейком, вообще без акцента. Очень, очень редко я улавливал какой-нибудь знак, намек на Наташино голландское происхождение, и намек этот всегда возбуждал меня, словно Наташа на пару дюймов приподняла край платья, показав бедро.

Однако, несмотря на то что Наташа так хорошо вписывалась в любую обстановку, я никогда не слышал в ее адрес обвинений в конформизме, который в школе Святого Иеронима считался (хоть и негласно) смертным грехом. Сам я был вне подозрений, возможно, потому, что отличался педантичностью в одежде. Сколько себя помню, я причесывался под Бобби Кеннеди (волосы у меня каштановые и вьются), в доме пастора как появился в первый школьный день в вельветовых джинсах «Левис» в тонкий рубчик и в рубашке «Брук Бразерз», так до окончания школы и не носил одежды других марок, да и теперь не ношу. Благодаря Алисе я, даже будучи новичком в классе, мог похвастаться внушительной коллекцией записей второго поколения «Grateful Deads». Но вернусь к Наташе: вопреки способностям к мимикрии она умудрялась оставаться ни на кого не похожей и всегда как бы в стороне. Хотя ей были рады в любой компании, она не принадлежала ни к одной; она отличалась шокирующими взглядами на некоторые вещи, в частности, эвтаназию, узаконенную проституцию и метадон[4], но, насколько мы знали, ее личная жизнь не продвигалась дальше поцелуев.

Подходила к концу наша последняя школьная весна. Мы втихаря пили, заранее ностальгировали, плавали в прудах, на поверхности которых качалась желтая пленка пыльцы — словно крохотные облака, уступившие силе притяжения и взорвавшиеся от соприкосновения с водой. Как-то раз мы с Наташей сидели на плотине у Долгого пруда. Вода омывала нас, просачивалась между ног. По очереди прикладываясь к запретной фляжке, мы пришли к выводу, что хотели бы узнать друг друга получше. Потом мы окончили школу, и Наташа — как и Алиса, но в отличие от меня, — поступила в престижный Йельский университет. (Мой диплом (без отличия) колледжа Эврика Вэллей, что в штате Калифорния, папа не повесил в своем кабинете, предпочтя украсить стену Алисиным йельским дипломом и ее же дипломом Колумбийского университета.) Впрочем, это к делу не относится. Из того, что я слышал от Алисы и додумывал самостоятельно, выходило, что Наташа и в университете оставалась одновременно дружелюбной и отстраненной и по-прежнему не заводила романов.

— Явно она лесбиянка, — сказала Алиса (по телефону).

— Или просто застенчивая.

— Двайт, она никогда не производила впечатления застенчивой девушки.

— Ну и что — я тоже его не производил, — попытался возразить я.

Мысли о Наташе почему-то всегда заканчивались самокопанием.

Шасси, взвизгнув, будто от боли, проехались по посадочной полосе. В мокром асфальте дробились отражения красных и белых огней; поднимался пар. Я оглядывался по сторонам и радостно кивал пассажирам — мол, здорово, приземлились наконец.

— Рад небось, что под ногами снова твердая почва? — ухмыльнулся в мою сторону сосед справа.

Так как еще раз встретиться нам явно не грозило, я рассудил, что могу высунуться из скорлупы.

— На самом деле терпеть не могу подвешенные состояния. — Я имел в виду переносный смысл этих слов, но получилось то, что получилось. Как-никак я целый день не практиковался в человеческой речи.

Парень нахмурился и кивнул.

— По-моему, Колумбия — вполне себе страна. В смысле, сюда стоит вкладывать бабки. Народу нужна работа, и никаких тебе заморочек с профсоюзами.

— Классно. — На этот раз я сказал то, что имел в виду. — А почему никаких заморочек?

Парень неопределенно махнул рукой.

— Удачи, — бросил он через плечо, доставая сверху свой кейс.

Я заметил, что он открывает кейс с величайшей осторожностью и даже с опаской. Не зря же в самолетах предупреждают — за время полета вещи может растрясти.

Вскоре опустевшие кресла заняли те, кто летел в Кито. Стюардесса привычно толкнула речь — сначала по-английски, потом по-испански. На espanol'е я успел усвоить только первую страницу разговорника. В свое время выбрал французский — мне казалось, что он скорее пригодится. Впрочем, через час надо мной возьмет шефство владеющая испанским Наташа.