Читаем Динамика слизи. Зарождение, мутация и ползучесть жизни онлайн бесплатно

Что может произойти с отдельно взятым человеческим разумом за четыре года? Довольно многое. Как минимум часть клеток мозга отмирает и разлагается, а само его вещество — эта упругая и склизкая серая масса — перестраивается. Этот факт только усугубляет ужас от размышления на темы ужаса, разложения и гниения, написанного мною четыре года назад — с помощью, казалось бы, того же самого разума — и теперь предлагаемого русскоязычному читателю.

Цель этого текста состояла в том, чтобы разобраться изнутри с витализмом — формой философии, которую я находил столь же захватывающей, сколь и отталкивающей, так как она указывала на ряд базовых низменно-материальных условий жизни и на возможную философию жизни, но затем быстро опускала перед жизнью занавес из антропоцентричных теорий. В попытке развернуть витализм против самого себя — сформировать «темный витализм», как я его тогда называл, — этот текст был в равной степени контраргументом и построением альтернативных образов. Он был фантасмагорией, демонстрирующей излишество жизни на примере слизи, ила, грязи и всех прочих форм мути, кишащей порождающей потенциальностью. Следовало доказать, что возникновение жизни не гарантировано, а также не обязательно приятно или сопряжено с радостью.

Подобная задача, конечно же, требовала отступления от «философии как таковой» и рассмотрения материалов, которые часто считают культурными отбросами и помоями — короче, негодной темой для мысли. Я не был согласен с этим и не согласен до сих пор. Поэтому данный текст активно привлекает на свою сторону фильмы и литературу ужасов, графические романы, видеоигры, маргинальные или отжившие теории и прочие им подобные материалы, до недавнего времени находившиеся в лучшем случае на периферии философского знания.

Тем не менее я слишком хорошо осознаю момент, а точнее, временной якорь, которым прикован данный текст. Издатель Марк Фишер из Zero Books предложил мне написать эту небольшую книгу летом 2009-го, когда я был уже достаточно глубоко погружен в проблематику спекулятивного реализма, во время его бурного развития в блогосфере и за ее пределами. Хотя много желчи было излито касательно этого философского направления и союзов, которые формировались и распадались вследствие его появления, неоспоримо, что спекулятивный реализм связал множество мыслителей по всему миру. Благодаря ему, даже если принимать во внимание его ошибки и заблуждения, увидело свет огромное количество интересных и совершенно разноплановых работ, и он повлиял (и все еще влияет) как на меня, так и на многих моих блестящих коллег. И все-таки, если читатель вдруг обнаружит на следующих страницах не всегда вполне уместное восхищение спекулятивным реализмом, я бы попросил его учесть этот контекст.

Возможно, важнее всего то, что книга, находящаяся сейчас в руках читателя, не просто перевод, который и сам по себе оказался непростой задачей (так как небольшой объем текста по ряду причин создавал в данном случае лишь видимость легкости этого начинания), но еще и переработанное и расширенное издание. В исходный текст были внесены многие важные и полезные уточнения и дополнения, которые отсутствовали в английском варианте «Динамики слизи». Кроме того, текст оказался снабжен примечаниями, что позволит читателю, не вовлеченному в философскую проблематику, прочесть книгу, не прибегая к поиску дополнительных источников за пределами данного текста. Всем этим я обязан многочисленным вопросам, комментариям, замечаниям и дополнениям как от редакторов издательства Hyle Press, так и от переводчика. Я благодарю их за это, а также за интерес, проявленный к книге. Она стала значительно лучше в силу проделанной ими работы и, как я могу надеяться, сможет найти свой путь к читателю в России.

Загреб, 30 апреля, 2016

Миллионы лет назад, почти сразу же после отвердевания Земли, объем газов в атмосфере сократился. Они были открыты действию солнечной и других форм энергии, что обернулось появлением органических соединений, подобных нуклеиновым и аминокислотам, чье взаимодействие привело к возникновению первых форм жизни. Эти роящиеся комки протожизни, существовавшие в первобытных океанах и «подчиненные законам физики самоорганизующихся систем», стали матрицей для всех органических существ и для всякой возможной мысли на планете Земля[3].

Несмотря на факт, что люди ведут свое происхождение из таких «илистых водоемов», слизь — и как общее название жизнепорождающей полутвердой субстанции в физическом смысле, и как отвратительность жизни, очевидная непристойность органического бытия в смысле метафизическом — остается забытой. Остается забытой, несмотря на то, что людям прекрасно известно: индивидуальный генезис каждого из нас заключен в бесцеремонном смешении склизких биологических компонентов — спермы и яйцеклетки, а половое размножение является очевидным примером вызывающего отвращение, но все же производительного выражения слизи-как-жизни и жизни-как-слизи.

В то время как исчерпывающее исследование разнообразных остаточных религиозных и культурных феноменов оказывается невозможным, вполне возможно оспорить бытующее в религиозных и культурных дискурсах утверждение о том, что мы, будь мы склизкими или не склизкими, способны избежать склизкости посредством культуры, эстетики, юридических систем, набожности, умеренности или веры в последующую жизнь.

Отчасти подобное игнорирование слизи является следствием неверного истолкования смысла эволюции, согласно которому наша склизкость просто исчезнет со временем, поскольку эволюция представляется не как локальная адаптация, а как беспрестанное улучшение. Известный американский биолог и эволюционист Стивен Джей Гулд описывает это так: «Хваленый прогресс жизни на деле оказывается случайным движением от простых начал, а не импульсом, направляемым к сложности, выигрышной по существу»[4]. Предположение об окончательном совершенстве пытается избавить человека не только от случайности начала, но и от его базисной материальной природы.

В то время как культурное и религиозное сопротивление явно препятствует тому утверждению, что существование нас в качестве вида является всего лишь материальным и случайным, удивительно, что такие интеллектуальные приключения, как наука и философия, которые позиционируют себя как наиболее рациональные, сами виновны в неприятии зыбких материальных уз человечности. Кажется, что вне зависимости от научных или других интеллектуальных открытий, люди должны либо из гордости, либо просто во имя оправдания жизни сохранять присущую им осмысленность существования, подразумевающую направленное развитие.

Вопрос о смысле жизни приводит нас к проблеме: что делает живое живым?[5] А это в свою очередь предполагает проблему эмерджентности[6] как проблему возникновения нового. Мы должны задаться вопросом: что именно возникает из лужиц слизи? Эмердженция может быть определена как возникновение, или зарождение, сложных организмов или систем из менее сложных подсистем и сущностей[7]. Проще говоря, эмердженция позволяет вещи превосходить сумму своих частей. В определенный момент, при весьма специфических условиях окружающей среды, неорганические сущности комбинируются для образования органических систем, которые впоследствии взаимодействуют между собой и становятся живыми. Со временем мы наблюдаем переход от химических соединений к чему-то подобному вирусам (самовоспроизводящимся, но зачастую не относимым к живым существам), а затем к жизни как самостоятельной и самовоспроизводящейся системе, которая растет и изменяется, заимствуя энергию из окружающего мира. Эмерджентность является теоретическим объяснением таких скачков. Обычно выделяют ее слабую и сильную разновидности.

Слабая эмерджентность подразумевает, что наблюдаемую новизну или изменение можно проследить вплоть до уровня конкретных взаимодействий составных частей сложной вещи. Примером слабой эмерджентности будет служить объяснение структуры снежного кома, основанное на структуре снежинок и учитывающее наличие атмосферных изменений во времени. По-видимому, в снежном коме нет ничего нового, если принять во внимание то, что мы знаем о снеге. Ком просто конфигурация меньших частей, совместно составляющих нечто большее. Слабая эмерджентность означает, что новые свойства, возникающие в физической системе, сводимы к свойствам составных частей данной системы. Сильная эмерджентность, напротив, указывает на некоторую несводимость, вытекающую из организации компонентов системы. Здесь главным примером могло бы служить сознание или сама жизнь. Поэтому сторонник сильной версии эмерджентности при объяснении сознания хотя и будет утверждать, что сознание возникло из деятельности синапсов и нейронов, но, вопреки требованиям редукционистов, станет настаивать на том, что сознание в своей сущности выходит за пределы сферы «материальных» компетенций нейрофизиологии. Сильная эмерджентность предполагала бы, что на определенном уровне мышление превосходит пределы активности его психофизиологических компонентов.

На первый взгляд, понятие сильной эмерджентности кажется одним из последних и прочнейших бастионов антропоцентризма как требования того, чтобы человечество получило или, вернее, автоматически заняло метафизически или духовно значимое место. Но проблематично, скорее, само рассмотрение феноменов на их собственных уровнях, когда, к примеру, полагается, что химическое объяснение процесса переваривания пищи не дает понимания действий животного, направленных на ее поедание[8].

Постулирование уровней сущего легко может вернуть нас к такому описанию, согласно которому человек безраздельно господствует если не на метафизическом основании, то в силу своих технических или артистических способностей. Никого не должен удивлять тот факт, что даже после многочисленных свержений Человека — Коперником, который выбросил нас из центра Вселенной в гелиоцентрической модели Солнечной системы, Дарвином, поставившим нас перед лицом бессмысленной случайности эволюции, и Фрейдом, который вывел нас из лабиринта рациональности нашего разума, — человечество все еще остается невосприимчивым к базисной реальности жизни и материи.

Книга Стива Джонстона «Эмерджентность» начинается с описания опытов, которые японский биолог Тошиюки Накагаки проводил над грибами-слизевиками. В ходе опытов он, несмотря на отсутствие у этих организмов когнитивной функции, «обучил» одно из таких каплеобразных созданий находить самый короткий путь через лабиринт к источнику пищи[9]. Суть эксперимента состояла в том, что несколько помещенных в разных частях лабиринта слизевиков вида Physarum polycephalum должны были достичь кусочков пищи, оставленных рядом с двумя входами. Тело каждого слизевика — наполненный протоплазмой плазмодий — перемещалось в поисках пищи, перетекая по поверхности за счет возвратно-поступательных движений. Траектории путей определялись посредством формирования и распространения плазмодием своих склизких паутинообразных отростков (следов-потоков протоплазмы), которые либо раздваивались на перекрестках лабиринта, либо разворачивались в тупиках до тех пор, пока образованная в результате соединения слизевиков сеть не «нащупывала» свои цели. После этого произошло то, что можно было бы назвать оптимизацией сети: те ее участки, которые усложняли и замедляли продвижение к целям, вновь пришли в движение, как бы «втянувшись» обратно и образовав в итоге единое протяженное «тело», расположенное вдоль кратчайшей траектории, которая виртуально соединяла кусочки пищи на двух входах. Примечательно, что в процессе срастания сети ее потенциальные отростки, идущие от разных слизевиков, избегали уже пройденных другими слизевиками участков, «опознавая» их по оставляемому плазмодием следу из слизи. Иными словами, растекавшаяся в пространстве и во времени слизь как бы задавала «внешнюю», или пространственную, память этой склизкой сети, тем самым делая ее «обучаемой».