Читаем Шаббатнее вино онлайн бесплатно

— Я Малка Хирш, — представилась еврейская девочка. — Мне девять.

— А я Дэвид Ричардс, — ответил чернокожий паренек. — И мне скоро тринадцать.

Дело происходило в Браунсвилле, Бруклин. Оба ребенка сидели на нижней ступеньке обшарпанного здания, построенного из бурого песчаника. Жаркий летний день приближался к концу, и люди как раз начинали возвращаться с работы, но не спешили подняться в свои душные квартиры, медля перед входами в подъезды и на пожарных лестницах, чтобы поймать хоть какой-то ветерок.

Малка и Дэвид сидели на ступеньке уже довольно давно, слушая хор баптистов, который репетировал в квартире на втором этаже. Иногда музыка останавливалась, и мужской голос отдавал приказания или хвалил кого-нибудь. Во время одной из таких пауз дети и познакомились.

— Так ты не против поговорить? — Малка с сомнением посмотрела на нового друга. — Обычно взрослые ребята гнушаются девчонок моего возраста. Взять хотя бы моего кузена Шломо, он хочет общаться только с девочкой постарше, та живет дальше по улице, носит короткие юбки и обматывает шею шарфиком.

— Я не против, — сказал Дэвид. — Мне нравится малышня. Да и вообще, я мертвец, наверное, в этом разница.

Над ними снова воодушевленно грянул хор. Чье-то сопрано в горестном стенании поднялось до самых верхов.

— Жаль, я так не умею! — восторженно затрепетала Малка.

— Они поют «Я прокачусь в колеснице», — сообщил Дэвид. — Когда я был маленький, мама под нее стирала для белых. Она рассказывала, бабушка пела ее, когда бежала из рабства.

— Красивая, — одобрила Малка.

У нее были короткие темно-каштановые волосы чуть выше плеч и прямая челка, что шла ровно по бровям.

Малка подтянула запачканные коленки к груди и, положив на них подбородок, обняла ноги.

— Я слыхала ее и раньше, но не знала названия. Хор репетирует каждый четверг, и я заглядываю послушать.

— А почему не входишь? — Дэвид, облокотившись на ступеньку, вытянул перед собой длинные ноги. Он достиг той поры зрелости, когда тело будто растет слишком быстро. Тонкое, живое лицо парня выгодно подчеркивали яркие умные глаза, а его волосы были подстрижены так коротко, что выглядели нарисованными. — Уверен, они бы не возражали, а ты бы слышала лучше.

Малка с улыбкой показала на вывеску прямо над дверным колокольчиком. По ней тянулась надпись: «Баптистская церковь «Краеугольный камень»».

— Мой папа будет против, — пояснила она. — Очень сильно против. Решит, что баптисты собираются обратить меня в свою веру.

— Неудивительно, что я не видел тебя раньше. Обычно я прихожу по воскресеньям. В другие дни я… В общем, обычно я прихожу по воскресеньям.

Музыка продолжалась, перекрывая шум людских голосов вокруг. Несколькими этажами выше заплакал ребенок, в резких угрожающих тонах ругалось двое мужчин, мимо со смехом пробежала ватага мальчишек, не обратившая никакого внимания на двух детей, которые сидели у здания из бурого песчаника. В повозку, загруженную тем, что выглядело как домашний скарб, сел какой-то мужчина. Он, по всей видимости, никуда не торопился, и лошадь побрела по мостовой своим ходом.

Песня замолкла, по внезапному грохоту стульев и гомону стало ясно, что репетиция закончилась. Дети перекочевали к соседнему фонарю, чтобы не путаться под ногами у прихожан, выходивших из здания группками по два-три человека.

Малка посмотрела на Дэвида:

— Погоди-ка. Говоришь, ты мертвый?

— Угу. По крайней мере, так сказал мне отец.

Она нахмурилась.

— Да ну!

Дэвид ничего не ответил.

— Неужто правда? — никак не могла поверить Малка.

Он непринужденно кивнул, и Малка ткнула его в руку.

— Да ну! — повторила она. — Будь ты призраком или кем-то похожим, я бы не смогла к тебе прикоснуться.

Дэвид пожал плечами и отвернулся к улице. Не желая терять нового приятеля, Малка быстро добавила:

— Знаешь, это неважно. Хочешь быть мертвым, твое дело.

— Я вовсе не хочу быть мертвым, — ответил Дэвид. — Я даже не знаю, правда ли это. Просто так сказал папа.

— Ладно.

Повиснув на фонарном столбе, она медленно прокрутилась вокруг него, пока Дэвид терпеливо стоял, сунув руки в карманы потрепанных брюк.

Внезапно что-то привлекло его внимание.

— Спорим, я знаю, что он несет под пальто, — ухмыльнулся он, показав на высокого мужчину. Тот явно спешил, старательно прикрывая пиджаком какой-то пакет.

— Это бутылка! — фыркнула Малка. — И так ясно.

— Ага, самогон, — рассмеялся Дэвид.

— Откуда ты узнал? — поинтересовалась Малка, разглядывая мужчину.

— Мой отец им торгует, — объяснил Дэвид. — В кондитерской на Дюмон-стрит.

— Он у тебя что, гангстер? — поразилась Малка. — Я как-то смотрела фильм об одном гангстере.

— Не-а, — снова улыбнулся Дэвид. — Так, мелкий бутлегер. Прослышь мать о его делишках, небось вернулась бы и мигом заставила его завязать.

— Моя мама умерла, — вздохнула Малка. — А твоя где?

Дэвид пожал плечами.

— Не знаю. Однажды она ушла и не вернулась. — Помолчав, парень поинтересовался: — У вас ведь не ходят в церковь?

— Угу!

— Ну а что вы тогда делаете?

Малка с улыбкой откинула волосы за спину.

— Я тебе покажу. Хочешь побывать на шаббатнем ужине?

Малка с отцом жили на верхнем этаже современной пятиэтажки, расположенной в шести кварталах от церкви. Где-то на полпути к дому Дэвид ушел своей дорогой. Малка не запомнила, когда именно это случилось. Неважно, решила она. У нее родился план, но Дэвид мог узнать о нем и потом.

Малка стояла в главной комнате, которая одновременно играла роль гостиной, столовой и кухни. Обстановка при всей своей скудности отличалась удобством: помимо деревянного столика у открытого окна, тут была угольная печь, умывальник с холодной водой, сервант у одной стены и переполненный книжный шкаф у другой. На полу лежал выцветший ковер с цветочным рисунком, явно повидавший на своей памяти нескольких съемщиков.

Отец сидел за столом и в наползающих сумерках читал газету. Он подпирал рукой голову, поставив локоть на подоконник. Рядом виднелась тарелочка с остатками ужина. Он уже какое-то время не брился, и его лицо покрывала темная бородка.

— Пап, — позвала Малка.

Отец поморщился, словно от боли, но глаз от газеты не оторвал.

— Да, детка?

— Пап, сегодня ведь четверг?

Он поднял голову и посмотрел на дочь. Его лицо выглядело более изнуренным и печальным, чем обычно, возможно, из-за бороды или слишком тяжелой работы в скорняжной мастерской, где он днями дубил шкуры.

— Да, детка, — тихо сказал он. — Сегодня четверг.

Она села напротив него и аккуратно сложила руки перед собой.

— Значит, завтра пятница. И с завтрашнего вечера — шаббат.

Он улыбнулся.

— Да ладно тебе, Малка. Ты когда меня последний раз видела в синагоге? Чтобы я и бормотал в синагоге бесполезные молитвы вместе со стариками? Не так я тебя воспитывал. Сама знаешь, я не буду участвовать ни в одном…

— …мещанском религиозном сборище, — закончила она с ним на пару. — Да, папа, я знаю. Но мне тут подумалось… а не устроить ли нам настоящий шаббат? Вроде тех, что были у вас с мамой. Всего разик. В… в… — Ее лицо просветлело. — В образовательных целях.

Он со вздохом закрыл газету.

— В образовательных целях, говоришь? Понятно. А как насчет того, чтобы в субботу отправиться в Проспект-парк? Посидим у озера, покормим лебедей. Хочешь?

— Было бы неплохо, — кивнула Малка. — Только ведь это не то же самое?

Он пожал плечами.

— Да, детка. Ты права. Не то же.

На другой стороне переулка дзинькнула натянутая кем-то бельевая веревка, потом заплакал младенец, и кто-то громко выругался на смеси русского и идиш.

— И что же вызвало столь внезапное религиозное рвение? Надеюсь, ты не потребуешь, чтобы я отрастил бороду до колен и читал исключительно священные книги?

— Да будет тебе, папа, — надулась Малка. — Ничего подобного. Просто я сегодня подружилась с одним мальчиком, его зовут Дэвид. Он старше — ему больше двенадцати, — и у него отец тоже не одобряет религию, но мама пела те же песни, что и в церкви дальше по улице. Мы их сегодня слушали, и я подумала, может, удастся пригласить его к нам и познакомить с нашими обычаями…

Увидев лицо отца, Малка осеклась.

— Ты была в церкви? — несколько напряженно спросил он. — Вошла и послушала?

— Нет, конечно же нет. Мы сидели снаружи. Я о церкви, что на втором этаже дома по Ремсен-авеню. Ну, той, где поют все эти замечательные песни.

— А! — просветлев, кивнул отец. — Ладно, и мне не следует быть таким упрямым бараном. Твоя мама всегда говорила, что, когда речь заходит о моих политических взглядах, я становлюсь упрямым донельзя. Ты тоже личность и заслуживаешь право на собственные решения.

— Для Дэвида такое знакомство будет очень познавательным! — с энтузиазмом воскликнула Малка.

Отец улыбнулся.

— А тебя порадует? Ну, шаббатний ужин для вас с другом? Всего разик?

— Да, всего разик, — подтвердила она, запрыгав на носочках. — Ужин и все, что с ним связано.

— Конечно. На этой неделе у меня было несколько переработок. Попрошу у Сары из гастронома пару кусочков курицы, буханку хлеба и, возможно, суп и лапшу. А свечи у нас уже есть.

— А еще у тебя есть старый дедушкин молитвенник, — бодро добавила она.

— Да, есть.

— Итак, дело только за вином! — торжественно объявила Малка.

Отец сник.

— Дело только за вином. — Он призадумался, затем кивнул. — Моше наверняка в курсе. Он знаком со всей округой и скажет, у кого есть вино на продажу.

— Скоро стемнеет, — заметила Малка. — Не слишком поздно спрашивать?

Отец встал и улыбнулся.

— Совсем не поздно. Он, скорее всего, в парке.

— Что, Эйб, — хмуро спросил Моше у отца Малки, — собрался предать свои идеалы и склониться перед религиозным диктатом? И это ты, человек, которого чуть было не сослали в Сибирь за статьи о взаимосвязи непреходящей нищеты народных масс и религии? Ты, человек, которого отец выставил из своей синагоги за отказ надеть шляпу на свадьбу брата?

Эйб заметил Моше сразу. Этот пожилой полноватый мужчина с редеющими волосами по своему обыкновению сидел на обшарпанной скамейке, где проводил каждый летний вечер. Попытка объяснить, зачем они пришли, наткнулась на раздраженную тираду, и в итоге Эйб, пожав плечами, отошел прочь. Малка последовала за ним.

— Вон там мальчишки играют в бейсбол. Почему бы тебе к ним не присоединиться? — предложил он. — А я поговорю с Моше.

— Ладно, пап, — кивнула Малка и убежала.

Проводив дочь глазами, Эйб огляделся. Небольшой городской парк наполняли люди, изгнанные жарой из своих душных квартир. Повсюду с криками носилась малышня, пользуясь тем, что матери еще убирают после ужина и не могут одергивать за шалости. Время от времени кто-нибудь из мужчин, оккупировавших скамейки близ островка бурой травы, поднимался на ноги и орал:

— Сэмми! Кончай драться с тем парнем!

А затем, с чувством исполненного долга перед отпрыском, садился обратно. Дети же продолжали свою возню как ни в чем не бывало.

Эйб вернулся к скамейке и сел рядом с другом, который угрюмо похлопывал себя газетой по колену.

— Моше, всего на минутку, выслушай…

Не успел он закончить, как Моше вручил ему газету и, забравшись на скамейку, обвиняюще наставил палец на тощего коротышку, только что закурившего сигарету через две скамейки от них.

— Эй ты! Гарри! — крикнул Моше. — У меня на тебя зуб! О чем ты, черт побери, думал, когда писал ту ахинею о стачке пенсильванских сталелитейщиков? Как посмел прикрывать расизмом преступную политику АФТ[1], из-за которой стачка провалилась?[2]

— Эти люди были штрейкбрехерами! — прокричал в ответ коротышка, размахивая сигаретой. — И то, что они негры, не оправдание!

— Они были рабочими и пытались прокормить свои семьи, вопреки непомерному угнетению! — отозвался Моше. — Будь у АФТ хотя бы минимальное уважение к людям, которых она пытается организовать, давно бы объединила всех рабочих в профсоюз. Тогда боссам не удалось бы подавить стачку!

— Ты закрываешь глаза на социальные и культурные проблемы! — крикнул ему Гарри.

— А ты — на то, что ты гнида! — окрысился Моше.

— Ты не мог бы на минутку спуститься и вести себя по-человечески? — попросил Эйб, ударив приятеля газетой. — У меня проблема!

Моше, пожав плечами, слез. На другой скамейке Гарри сделал непристойный жест и угрюмо продолжил сосать сигарету.

— Хорошо, я спустился. Что там у тебя за проблема?

— Как ты уже знаешь, я собираюсь устроить ужин в честь шаббата.

Моше с прищуром посмотрел на него.

— Ну? Таки нашел себе подругу?

Эйб покачал головой.

— Нет. У меня нет подружки.

— Очень плохо. — Его друг, сев и закинув ногу на ногу, обвел взглядом парк. — Нельзя же горевать вечно. Не пристало такому молодому человеку, как ты, быть одному, будто старый сыч вроде меня.

Эйб вымученно улыбнулся.

— Нет, я просто… — Он бросил взгляд на Малку.

Та стояла с мальчиком лишь немногим выше нее, оба наблюдали за игрой в бейсбол. Наверное, это ее новый друг, подумал Эйб, скорее всего, он из соседнего квартала. Одежда парню уже не по росту. Интересно, есть ли у него родители? Неужто не могут себе позволить нормально одеть ребенка?

— Всего разик. Сделать дочке приятное, — попытался объяснить он.

— Ладно, — смягчился Моше. — А от меня ты чего хочешь? Отпущения грехов за отказ от политических убеждений?

— Мне нужно вино.

— А-а-а. — Моше повернулся к Эйбу. — Ясно. У тебя есть молитвенник, есть свечи и хала. Но алкоголь, это другое дело. Что ж эта идея не посетила тебя в прошлом году, до того, как вашингтонские гении подарили нам «сухой закон»?

— Я хочу все сделать правильно, — продолжал Эйб. — Никакого виноградного сока и никакого пойла, сделанного в чьей-то ванне. И ничего противозаконного: не желаю обогащать гангстеров еще больше.

— Что ж … — пожал плечами Моше. — Раз ты собираешься сделать из этого этическую проблему, мне нечем тебе помочь.

— Да брось, — нетерпеливо фыркнул Эйб. — Закон вступил в силу всего несколько месяцев назад. Наверняка у кого-то найдется пара бутылок из старых запасов.

— Наверняка, — согласился Моше. — Но это еще не значит, что тебе их отдадут. И не смотри на меня так, — быстро добавил он. — Мои старые запасы в шаббат на стол не поставишь.

— Черт! — Эйб, встав, покачал головой. — Я пообещал. Сигаретки не найдется?

Моше выдал ему одну, и когда Эйб зажег спичку, сказал:

— Эй, а почему бы тебе не поискать раввина?

Эйб выпустил струйку дыма.

— Я сказал, что хочу устроить шаббатний ужин. Я не говорил, что хочу посещать службы.

Моше рассмеялся:

— Нет, я имею в виду ради вина. Когда Конгресс принял «сухой закон», раввины, христианские священники и прочие религиозные шишки подняли шум, поэтому теперь им разрешено покупать немного вина для своих общин. Хочешь бухнуть? Иди к раввину.

— Это такая шутка, да? — уставился на него Эйб.

— Нет, чистая правда. — Моше продолжал усмехаться. — Я слышал это от своего друга-хасида. Мы иногда собираемся, играем в шахматы, спорим. Он сказал, что ему пришлось пойти со своим старым равви к властям, потому что тот не говорит по-английски. Надо было подписать бумаги и доказать, что он настоящий раввин. Теперь у него есть право покупать несколько ящиков в год, чтобы семьи прихожан могли произнести благословение в шаббат и хорошо выпить на Пасху.

— Ну и ну, — изумленно кивнул Эйб и призадумался. — На Ливония-авеню есть синагога, где сын моего друга проходил бар-мицву. Возможно, стоит спросить там.