Читаем Когда разливается Акселян онлайн бесплатно

Целую педелю, не переставая, шли проливные дожди. Кончились они внезапно, над мокрой землей поднялось высокое солнце, дни высветлились, потеплели, вода в реке стала прозрачней, распаренные стерни покрылись мягкою отавой…

Неслышной, но уже заметной поступью приближалась ранняя осень. Потемнели подсолнухи на полях, все тревожней стали крики журавлей в голубеющем небе.

Хлеба колхоза «Куряш»[1] в этом году поспели в начале августа. Сжатые, но еще неубранные снопы, собранные в копны, нагревшись под жарким солнцем, выпустили тоненькие побеги.

Столпились за рекой Акселян, у самого подножия горы, небольшие домики деревни Кайынлы[2].

Сам не свой ходит в последние дни бригадир Якуб Мурзабаев. Около ста гектаров земли еще не сжато, множество снопов не обмолочено. Ну как тут быть?

Каждое утро по нескольку раз обходит бригадир деревню, стуча в каждые ворота.

— Эй, лодыри! Встанете вы наконец? Время не ждет.

Но нелегки кайынлычане на подъем. Отнекиваются, находят тысячи «уважительных» причин. Вот и сегодня то же самое…

— На мельницу нужно, Якуб.

— Жена заболела, бригадир!..

— Да мы уже почти собрались. Не торопи нас, Мурзабаев! Дай с мыслями собраться…

— И не надоело вам! — в сердцах кричит в распахнутые окна бригадир. — Каждый день одно и то же. Хоть бы поновей что придумали.

Ну что ты будешь делать с ними? Не потащишь же на веревке? А ведь август на исходе. Хлеба не ждут. Соседние колхозы уже сегодня провожают красные обозы с хлебом. «Красный маяк» начал вспашку зяби, а в «Куряше» и рожь не досеена, и земли не вспаханы!.. И что случилось с его односельчанами? Собрать бы их всех и спросить: «Будете ли вы работать в конце концов? Или вам на колхоз плевать?..» Что бы ответили они, его ровесники, вместе с которыми он столько раз пахал землю, впитавшую в себя их пот, вскормившую их?..

В колхоз Якуб Мурзабаев вступил одним из первых. Односельчане уважали этого немногословного трудолюбивого человека. За ним пошли и другие, избрали его бригадиром. Но скоро беспокойный и жадный до работы Якуб многим колхозникам надоел. Какой толк от его усилий и горения, если председатель колхоза, чтоб его пес укусил, Сакай Султанов, беспечен и неумел, как мальчишка?

На улице показался высокий и крепкий мужчина. Помахивая уздечкой и беспечно посвистывая, он подошел к задумавшемуся бригадиру и, вытащив из кармана мешочек с махоркой, не спеша сделал закрутку. Некрасиво выпятив и без того толстый живот, он тяжело засопел, дыша чуть ли не в затылок Мурзабаева.

— Тьфу! — внезапно сплюнул мужчина. — Пять спичек испортил. Мой шурин в Уфе на спичечной фабрике работает. Говорит, одна детвора там. А от малолеток какой толк? Да и у нас одни неумехи и лентяи, друг Якуб, — тут же сменил он тему. — Закоренелые лодыри! Так и не вышли на работу, а? А я вот пришел. Горы свернем теперь. А все равно, — поморщившись, махнул он жирной волосатой рукой, — все равно найдется пес, что не только спасибо не скажет, но и обругает же меня. Люди злы и завистливы. Помнишь мою рыжую кобылу, друг Якуб? Ни на одной скачке никому первенства не отдавала. Теперь же погибает лошадь, погибает. Нет за ней должного ухода. Работа отнимает много времени. А как я ее, бывало, раньше нежил и холил, от себя отрывал — ее кормил. Эх, друг Якуб, вкалываем мы, вкалываем, а от колхоза нам ни шиша!

— Послушай, Фахри! — бригадир, не выдержав, резко повернулся, намереваясь крепко обругать болтливого мужика, но, увидев женщин, идущих с серпами в поле, только крякнул и негромко пробормотал: — Пошел с глаз моих долой! Разболтался тут.

Фахри снисходительно хмыкнул и неторопливо, вперевалочку, направился вслед за женщинами. А они уже еле виднелись вдали. Наверняка вела их Фатима Мурзабаева, племянница Якуба, молодая, проворная и красивая вдова.

— Эх! — вздохнул бригадир. — Побольше бы таких, как она! На всю округу гремел бы наш колхоз.

С полевого тока между тем привезли два воза зерна. Председатель велел высыпать его в новый склад. Так называл он амбар, недавно купленный у Гарея-бая. Это ветхое строение если когда и было новым, то очень давно. Оно не моложе матери бая Минивафы: чуть тронешь стену — сыпется желтая гниль, да и крыша, покрытая соломой; размякла от дождей и совсем прохудилась. Ночью сквозь дыры амбара на небе звезды можно считать, как в старой мечети.

Амбар этот купили у Гарея за шестьдесят пять пудов зерна. Кое-кто из колхозников попытался возразить против этого, но председатель Султанов настоял на своем, сам же и сторговался.

Сусеки нового амбара уже переполнились, зерно посыпалось на пол. А оно было влажным и тяжелым.

— Так нельзя! — заметил Якуб.

— Ничего, бригадир, — засмеялись грузчики. — Как подует ветер из щелей, зерно просушится.

Кладовщик промолчал.

Вскочив на телегу, Якуб уехал в поле к молотильщикам. Проселочная дорога была ухабистой. Глядя на темную кромку леса, подпиравшую светлый горизонт, бригадир задумался. Вспомнил далекое время, когда он только что вступил в колхоз. Как светлы тогда были его мечты! Как горячи желания! Приехавший из волости Даутов так красиво говорил о будущем колхоза!.. Казалось, стоит лишь открыть дверь в новую жизнь, и изумленным глазам предстанет большая освещенная солнцем горница, устланная дорогими коврами… Все люди равны, все веселы. Вместе трудишься и радуешься счастливой жизни… А что сейчас творится? Посмотри на лошадь — шею и грудь до крови истер хомут, чересседельник словно волк грыз. Да и сама лошадь настолько отощала, ведро повесь на круп — не упадет. Жалко смотреть на этих бедолаг. Разве так к ним раньше относились?..

Когда Якуб, отделившись от отца, начал самостоятельную жизнь, лошади у него не было. Скольких трудов стоило заиметь ее. Пять лет, подобно другим беднякам деревни, работал он на бая. Голову в то время клали, чтобы поддержать свое хозяйство. А сегодня что люди делают? Колхозный скот для них чужой, имущество тоже…

Нелегкие думы бригадира внезапно прервались громыханьем лобогрейки. Якуб поднял голову. Возле дороги косили два брата: Шакир погонял лошадей, а Шараф, согнув в три погибели сильное тело, сидел сзади. Крылья лобогрейки едва не задевали его головы.

— Эй ты, Шараф! — Бригадир спрыгнул с телеги. — Кто велел тебе этим заниматься?

— Отец.

— Отец?..

— Да. Хлеб на току наполовину свезли уже в амбар. Думаем со стерни убрать поскорей, чтоб не рассыпалось.

— А на току как идут дела? — строго спросил Якуб, кляня себя за то, что не догадался об этом сам.

— Хорошо.

— Ладно, посмотрю, — сказал Мурзабаев и, тронув лошадь, погрозил пальцем. — Смотри тоже, поменьше бросай снопов, зерно еще достаточно не проветрилось.

— Слушаюсь, бригадир! — Шараф усмехнулся и, плюхнувшись на сиденье лобогрейки, вновь взял в руки деревянные вилы с двумя зубьями.

Якуб опять затрясся по неровной дороге.

У тока он остановился.

— Тыр-р-р!..

Соскочив на землю, бригадир огляделся. Так и есть! Запряженные лошади стояли у стога с овсом. Молотильщики, бросив работу и усевшись кружком, курили табак. В середине кружка, оживленно жестикулируя, стоял Фахри. Приметив бригадира, он смолк и, пряча за спиной уздечку, так и не наброшенную на лошадь, нырнул в толпу.

— Ай-вай, ребята! Медленно двигаетесь, — удрученно пробормотал Якуб. — Лошадей откармливаем? Ну что ж, овес колхозный, пусть едят! Так ведь, Хаммат?

— Наверное так… Слыханное ли дело: мы с тобой и языкастый Амин получили по три пуда зерна! Работай — не работай, все одно! Недаром Фахри говорит…

— Вот как! — сердито прервал Хаммата бригадир. — Кто ратовал за три пуда?

— Фахри.

— Ты тоже голосовал?

— Ну и что?

— Нечего пищать теперь. А Фахри давно пора заткнуться и не баламутить людей.

Колхозники засмеялись. Хаммат смутился, ничего не ответил и, вскочив на свою лошадь, верхом поскакал в деревню.

— Ну как поговоришь с такими? — развел руками Якуб.

— Всыпать бы ему, подлецу! — сказал кто-то.

— Поди попробуй!

— Времена нынче другие…

— Это тебе не батрак, а колхозник.

— И то верно!..

Послушал-послушал колхозников бригадир да и сплюнул с досады:

— Законы вы, ребята, хорошо знаете. Вот так же и задачи свои понимали бы…

А в это время по широкой дороге с мешком за спиной неторопливо шагал парень из Кайынлы Тимер Янсаров. Нелегко узнать его: за десять последних лет он всего второй раз в родной деревне. Вырос, о женитьбе пора подумать, ведь уезжал отсюда совсем мальчишкой. Уезжал в страшный голодный год. Тимеру не было и восьми лет, когда отца его расстреляли белогвардейцы. За что, он так и не понял. В памяти остались лишь та страшная дождливая ночь, стук ветра в темное окно, распухшее от слез лицо матери…

Тимер рос, времена менялись. Революция изменила судьбу бедного люда. Однако вставать на ноги разрушенной стране было нелегко. Односельчане Тимера с тревогой и страхом смотрели на небо, на палящее солнце, под жестокими лучами которого высохли и почернели посевы.

Дождя не было все лето…

— Беда! — тяжело вздыхали крестьяне. — Страшно подумать о завтрашнем дне.

Надвигался голод.

Мать Тимера, глядя на отощавшего сына, плакала. Люди продавали скот, имущество и быстро уезжали в поисках лучших земель.

— А куда нам ехать, сынок? — с тоской говорила мать. — Да и продать-то нечего.

Однажды она вернулась из сельсовета и заявила:

— Одевайся, Тимербулат! Поедешь в приют. Хоть ты не будешь голодать, а я уж как-нибудь перезимую.

Тимер не знал, что такое приют, и потому испуганно переспросил:

— Куда?

— В Ташлы, дитя мое.

Дрогнули колени у Тимера. Вспомнил он, что в селе этом жил злой и жадный бай, которого все звали боярином. Мама сама о нем много рассказывала, как мучилась, работая на его полях. Неужели она всерьез хочет послать его в Ташлы? Нет, он не поедет туда! Тимер прижался к стене, расстроенно глядя в окно. На глаза его навернулись слезы.

— Ну что же ты? — нетерпеливо сказала мать. — Лошадь уже запряжена. Одевайся скорей! У сельсовета ждут тебя товарищи. Или ты не хочешь учиться?..

Тимер вскочил. Это совсем другое дело! О настоящей учебе он давно и страстно мечтал. Все сомнения и страхи тотчас рассеялись. Смекалист и любознателен, он сызмала и в сельской двухклассной школе учился с большим желанием. Одно его огорчало: уж больно плохонькая была на нем одежонка. Стесняясь ее, он обычно сидел в классе насупившись и не поднимая глаз от некрашеного дощатого пола. Как же быть теперь?..

— Сынок! — повторила мать. — Ты не заснул?

Так и не разобравшись окончательно в своих чувствах, Тимер, сопя и торопясь, начал одеваться. Набросил на плечи старый бешмет, натянул сапожки со стоптанными каблуками. Ласково и печально глядя на него, мать обернула его худенькую шею дырявой шерстяной шалью, натянула на голову мужнин заячий треух, сшитый когда-то из двух потертых шкурок. Потом завернула в полотняное полотенце ломоть хлеба, испеченного в золе и, взяв сына за руку, вышла с ним на улицу. В глазах ее стояли слезы, и потому она отвернула лицо в сторону.

— Злой ветер осенью глаза режет, — как-бы оправдываясь, промолвила она.

Но не пенять еще Тимеру своей матери…

Заломил он на ухо шапку, зашагал стремительно, по-взрослому. Не понять было ему еще сердца матери, бессильно прислонившейся к случайным воротам. Осушил ветер ее глаза, но не погасил затаившейся в них боли…

У сельсовета уже стояла запряженная лошадь. Большая телега была доверху заполнена душистым сеном. Возница Гариф, заткнув за пояс варежки из овчины и липовое кнутовище, бережно снимал с лошадиной гривы колючий репей. У телеги возилось несколько мальчишек.

Тимер приметил среди них и своего друга Галяу. Сколько дикого лука они насобирали вместе, сколько плотвы и пескарей выловили в Акселяне!.. Хоть и ссорились порой, но мальчишеские обиды быстро забывались. Галяу отходчив, умеет заразительно и звонко смеяться. Весело с ним будет Тимеру.

— Ага, и ты пришел, лопоухий! — сказал Гариф, завидев Тимера. — Долго заставляешь себя ждать. Трудно от материнской юбки оторваться, а? Ну ладно, сейчас возьму нужные бумаги и поедем.

Гариф Иртюбяков вскоре появился с председателем сельсовета.

— Ну, комиссары! — бодро воскликнул председатель. — Счастливого пути! Считайте, что вам повезло. Не каждому нынче выпадает учиться. Вас и оденут, и накормят, только не осрамите нашу деревню…

Председатель повернулся к вознице:

— Эти ребята скоро станут большими людьми. Вези их осторожно, сдай с достоинством.

Он привлек к себе и ласково обнял за плечи мальчишек.

— Прощайте, соколики!

Тимеру он приподнял шапку, надвинутую на глаза.

— Вот так носи ее, по-комиссарски, быстрее вырастешь.

Мальчики взобрались на телегу и замахали руками.

Гариф натянул вожжи, и покатилась галька из-под тяжелых деревянных колес, поплыли назад выжженные солнцем почерневшие поля.

Дорога, дорога!.. Куда приведет она ребят?

Хитер Гариф Иртюбяков. Скрылась деревня из виду, тотчас ссадил мальчишек, заставил их идти пешком и сажал обратно лишь когда катила телега под гору.

— Ай-вай, не отставай! — весело кричал он.

Ребятишки мчались за возницей, слушая его шутки. Им интересней, да и лошади легче.

К вечеру за поворотом показались Ташлы.

— Сыпки! — сказал возница. — Нет у меня в селе знакомых, у кого мы могли бы остановиться. Задержимся поблизости, в маленькой деревушке. Завтра, будем живы, спозаранку и доедем.

Хозяин дома, где они остановились, радушно встретил Гарифа Иртюбякова. Тут же приготовил чай.

— Жаль, нет керосина, — посетовал он, расправляя высохший фитиль самодельной лампы. — Поговорили бы по душам. Ну ничего, настанет время, и светлым полюбуемся, и сладким наедимся. Садитесь, воронята, к столу. Куда везешь ты их, Гариф?

— Да ты что, не видишь, что ли? Это же наши сельские комиссары! — ответил возница. — Везу их в Ташлы, на учебу.

— А-а, очень хорошо! — протянул хозяин. — Там и наши мальчишки учатся. Трудно узнать их теперь, окрепли, да и работать научились. Хороша та власть, что делает сирот людьми.

Довольные оказанным приемом мальчики не вслушивались в разговор, а налегали в основном на хлеб. Утомленные дорогой, согревшись горячим чаем, они вскоре начали клевать носами…

Утром, въехав в Ташлы, телега остановилась у ворот каменного здания, бывшего барского завода. По обе стороны его сгрудились маленькие деревянные домишки. Сквозь оголившиеся уже осенние березы чернели провалы разбитых окон главного корпуса. Да и в торчавшей неподалеку кирпичной трубе зияла огромная, величиной с немалый котел дыра.

«Вот что сделала война! Разбежались, небось, баре», — подумал Тимер и усмехнулся своим недавним страхам.

— Прибыли, комиссары! — воскликнул Гариф и, отдав Галяу бумажку, полученную из сельсовета, добавил: — Здесь будете жить, учиться. Все уже обговорено. Проходите, а мне домой пора.

Не успели мальчуганы и рта раскрыть, как телега задребезжала и исчезла в поднявшейся густой пыли.