Читаем В поисках веселого Ганса онлайн бесплатно

Немногим известна дорога до этой станции. Большинство людей смирилось с тем, что их юность канула в Лету. Но только не автор этой книги. Его военное детство и отрочество всегда оставались с ним, никогда не уходили в прошлое. Впечатления, события, надежды тех лет жили в душе Авенира Вайнштейна. Будто только и ждали того часа, когда он однажды сядет за стол, возьмет ручку и позволит им вылиться на бумагу трепетными исповедальными строками.

Да, эта книга – своего рода исповедь, островок искренности в мире фальши. Здесь проза эмоциональна и поэтична, а стихи отражают не только диалектику души, но и суровую реальность жизни. Эпиграфом к сборнику может стать строка одного из стихотворений: «Найди себя под Знаком Зодиака…» Потому что вся она – это поиск себя в подзвездном мире и поиск своего места под солнцем.

Несмотря на весь драматизм событий, к которым возвращается автор, ему удается оставаться верным своему девизу: «Свет в душе лелей». Все повествование идет в «светлом измерении», будь то проза или стихи. Оно проникнуто юношеским мироощущением, над которым не властны ни война, ни горечь потерь, ни холод и голод. Как ценно, что Авенир Вайнштейн сумел взлелеять свет в своей душе, а теперь поделился им с читателем.

Впрочем, этой цели он верен всю жизнь. Он всегда старается наполнить светом и свои песни, и свою музыку, и свои газетные статьи. Неиссякаемый оптимизм и душевная молодость – вот главное, что отличает Вайнштейна-человека. Эти качества лежат в основе творческого кредо Вайнштейна: музыканта, поэта, журналиста, фотохудожника. Именно эти качества помогли ему купить билет до станции Юность – и написать эту книгу. А мы теперь можем совершить романтическое путешествие в юность вместе с ним. И вспомнить свою юность.

Можете себе представить, какие мы бывали в начале осени, когда, утомленные переездом-перелетом, но отдохнувшие и загорелые после месячного отпуска где-нибудь в Сочи, в Николаеве, в Коктебеле-Судаке или у родственников на бахче, в деревне, на речке в палатке и… (фантазия подсказывает все возможные в былые советские времена варианты) возвращались мы домой в свои города и веси…

Так вот, наверное, такими же и были наши предки в начале октября 1913 года, когда не успевшая еще окончательно сбросить позолоченное очарование листвы в аллеях, садах и парках столица Российской империи Санкт-Петербург вбирала в себя отдохнувших горожан, вернувшихся к своим привычным будням (С той лишь небольшой разницей, что предки-то наши могли возвращаться с любого курорта Европы и даже из Америки…).

Петербург в ту осень принимал множество высоких лиц из разных стран мира, ибо год 1913-й был годом 300-летия Дома Романовых. И вообразите себе, как разукрашен был Питер, какие «мероприятия» там проходили, как все было торжественно и по-государственному празднично и чинно.

Его Императорского Величества Мариинский театр оперы и балета в один из памятных вечеров был украшен особенно пышно: ожидался приезд самого государя императора и высоких иностранных гостей, для них и высокопоставленной многочисленной публики давали «Жизнь за царя» Михаила Глинки.

Не склонен проводить аналогий, но знаю, как трясло и лихорадило советские концертные залы, театры оперы и балета, всевозможные Дворцы Республик и филармонии в преддверии великих Октябрьских торжеств с приездом высших чинов государства и зарубежных гостей.

Могу себе представить то возвышенное и земное волнение, обуявшее в 13-м году «Мариинку»! Как чистили и мыли помещения, с каким трепетом репетировали официальные торжества, с какой тщательностью делалось буквально все, чтобы не ударить в грязь лицом, вдохновенным и преданным!

И вот сердца почти перестали биться, замерев на вздохе… и выдох восхищения – все взоры нарядной публики устремились к царской ложе с креслами в красном бархате и позолоте над партером напротив сцены.

Окруженный свитой министров и дам, вошли его императорское величество Николай Романов. Зал вскинулся в восторженных рукоплесканиях. Последовал царский приветственный жест, и все понемногу улеглось. В наступившей тишине прошуршал величественный занавес, открывая сцену с хором. Умолкла запоздалая пугливая настройка гобоя и скрипки в оркестровой яме. Дирижер взмахнул палочкой, и над затихшим залом полились в величественных гармониях слова-заклинание – хор «Боже, Царя храни», подняв всех с мест.

Аплодировал зал, раздавались здравицы в адрес императора и всего Дома Романовых. В царской ложе появились огромные корзины цветов, было замечено возбужденное радостное движение. Николай II что-то передал юному пажу и рукой в белой перчатке указал в сторону сцены. Весь зал устремил взгляды на пажа – достойнейшего юного представителя Пажеского корпуса, который уже взбегал к тумбе дирижера, стоявшего в поклоне лицом к императору. Дирижер был молодой человек, аристократическую бледность его лица подчеркивали небольшие черные усы, завитые кончиками кверху, кудрявый брюнет лет девятнадцати от роду. Студент пятого курса обучения Санкт-Петербургской консерватории. Чтобы познакомить моего читателя ближе с этим очаровательным молодым человеком (императора, надеюсь, все достаточно хорошо знают, поэтому я сделаю акцент на фигуре взволнованного молодого человека). Арон Нудельман, воспитанник директора Петербургской консерватории Александра Константиновича Глазунова по классу валторны и проходивший курс дирижирования у композитора, пианиста и дирижера Мариинского театра Феликса Михайловича Блуменфельда, был как лучший представитель студенчества удостоен такой исключительно высокой чести – стать у дирижерского пульта на 300-летии Дома Романовых. Вдуматься только – столь достопримечательное историческое событие!..

Правда, в течение своей артистической деятельности этому дирижеру приходилось много раз играть с большими симфоническими оркестрами Советского Союза в разных концертах и спектаклях. И нередко в присутствии руководителей государства и их иностранных гостей…

Такова участь артиста.

А участь императора и его Дома? Каждый делал свое дело и жил по-своему, в своем ключе, по своим нотам (но эти чаще всего писали другие) и велению Судьбы…

Вернемся в нарядный, взволнованный, пропахший французскими духами, поражающий воображение красочностью дамских платьев зал его Императорского Величества Мариинского театра оперы и балета, в тот достопамятный торжественный осенний вечер 1913 года (в скобках замечу: не вдаваясь в документальную архивную точность события, я представляю себе, что торжества эти должны были происходить именно осенью, в начале концертного сезона. Ведь как получается в истории? Как осень настает, начинается новый полит-концертный сезон. Проследите за концертно-историческими событиями в мире и убедитесь, что многое совпадает. Многое…), когда Россия отмечала 300-летний юбилей дома Романовых – таких разных, но судьбою и Господом ей нареченных царей на три века правления…

До империалистической войны с Германией оставался ровно год. А то и менее. До Октябрьского переворота – 4 года, а то и гораздо более, через революцию Февральскую.

И следует вспомнить, что долгие годы после Великой Октябрьской революции в СССР газеты и Всесоюзное радио сообщали отчеты Госплана о пятилетках в 4 года, с каким-то отчаянным нажимом сравнивая достижения советского народного хозяйства с достижениями царской России в 1913 году: надоев молока столько-то, что превышает (например) на 3,5 % надои молока в царской России 1913 года, собрано зерна столько-то тысяч тонн, что превышает урожаи в 1913 году (к примеру) на 7 %.

Хотя общеизвестно, что именно хлебушек Россия продавала в мире и даже в Америке интенсивно. И так же было в 1913 году…

Итак, мы в зале.

Паж, молниеносно проскочив расстояние от царской ложи до сцены, торжественным шагом направляется к дирижеру и дрожащими руками протягивает ему продолговатую коробочку. Молодой человек открывает ее и с трудом сдерживает выражение восторга – на красном бархате лежит черного дерева дирижерская палочка. Он берет ее и показывает залу: от основания до кончика палочки вьется золотая змейка, ее головку украшает рубиновый глаз. Арон Исаевич Нудельман, дирижер, на этот счастливый миг оказавшись знаменитостью, с почтеннейшим изяществом делает артистический глубокий поклон в сторону царской ложи, прижимая ценный подарок к груди…

…Раскрыв эту коробочку и поднеся к глазам «волшебную» дирижерскую палочку с золотой змейкой и рубиновым глазом, прижал я с волнением драгоценный подарок к своей груди… В 1948 году, в Москве, в комнатке коммунальной квартиры моего родного дяди на улице 25 Октября близ Красной площади… Арону Исаевичу Нудельману, родному старшему брату моей мамы было около 70 лет, мне – 14… Дядя Арон подарил мне эту реликвию:

– Ты станешь хорошим музыкантом. В военной школе, где ты овладеешь искусством игры на кларнете, замечательные педагоги, среди них и мои давние коллеги и друзья. Наслышан я о твоих успехах. После школы тебе надо будет поступать в Институт военных дирижеров.

Обязательно. Правда, Циленька? – Он взял маму за плечо, посмотрел ласково ей в глаза. – Ты же мечтаешь, чтоб Алинька вошел в большую музыку? И не беда, что он сейчас не с тобой, а в казарме – он постигает Великое Искусство, все дороги ему будут открыты, – добавил дядя с пафосом. – И пусть его воспитывает Родина, армия. Тебе одной тяжело сейчас растить двоих, хорошо, что твой старший – фронтовик – вернулся с войны и учится в Институте стали. После института – тоже тебе опора. Трое сыновей! Об этом так мечтал твой Миша…

– Не дождался радости – год как схоронили… – вздохнула женщина.

Та весна была хлябной, бурной и стремительной. Поезд шел с большими задержками на станциях, со «штурмами» безбилетников и криками охрипших проводников: мешочники и многодетные матери умоляли пустить их хоть в тамбур, хоть на крышу. Железнодорожная милиция стаскивала людей с буферов и крыш вагонов…

Арон волновался, усаживая сестру в вагон того состава на Украину: «Ты береги себя в пути, мало ли что может случиться, как приедешь домой, сразу напиши открыточку мне в Питер». Дорога была неспокойной. Ширились слухи о каких-то белогвардейских отрядах, о бандах, вовсю уже разрозненно шнырявших по Украине. И как раз где-то под Бахмачем такая банда, то ли Шкуро, то ли Зеленого, с дикими криками и визгом налетела на состав. Пассажиров грабили, вышвыривали из вагонов. В панике и неразберихе, захватив пожитки, люди бросались наутек – подальше от того злосчастного состава. Их догоняли, били плетьми, шашками плашмя. Крики, плач, бабий вой, стрельба и бандитский гогот перекрывали тревожные гудки паровоза, пока несколько пьяных налетчиков не выволокли машиниста паровоза из кабины. Мама видела, как он лежал в крови у ступенек, обдуваемый шипящим паром.

– Пойдем, пойдем, бежим! Скорей! Сюда! Дай руку! Со мной! – кричала маме какая-то дивчина в хохляцкой хусточке и расшитой рубашке.

Девушка-попутчица, родом из этих краев, знала, куда бежать: за станционными постройками была дорожка, ведущая в небольшое сельцо, где жила ее – Маши – тетушка. Туда они и летели без оглядки, задыхаясь и спотыкаясь. Но за ними гнались. Дворами и тропинками, известными Маше с малолетства, попали они в одну хату и замкнули дверь на засов. Притаились за старым комодом.

– Ты, Циля, дай-ка твое личико. – И Маша, зачерпнув золы из поддувала русской печки, ловко вымазала нежное девичье лицо. – Тихо-тихо, красотка, нехай будешь старушкой. Я тэж зроблю. – И вымазалась сажей.

В дверь уже ломились.

Дюжий казак ворвался в хату. Циля в панике кружила по комнате.

– Не бегай, убью! – Сбил ее на кровать.

– Не тронь, не тронь! – кричала она, протягивая молодому бандиту золотую цепочку и обручальное колечко – подарок жениха.

– Давай, давай! Все давай! – Навалился на девушку, потный, разящий сивухой, – Ишь, красавица, старухой, намалявалась, молодка!

Вдруг страшная сила оторвала насильника и отшвырнула его к стенке. Ворвавшийся в хату красноармеец схватил бандита за горло, заорал в ярости: «Выходи, сволочь!»

Вытолкнул его пистолетом во двор, где уже разоружали пойманных бандитов. «Красные» уже разводили разгоряченных лошадей по коновязям.

– Всех под ревтрибунал! Судить будем! Именем Революции! – объявил комиссар перед толпой плененных беляков.

Допросы проводили в избе.

– Заходи, – сказал красноармеец Циле. Она увидела среди пленных и того красавца-казака, который не успел поиздеваться над ней. – Смотри, кто из этих насильничал?

– В комиссаре она узнала своего старшего брата Бориса, он воевал в Первой конной Буденного. – Кто, кто из этих? – повторил комиссар. В портупее, с саблей на боку и наганом в кобуре он выглядел живописно и сурово. – Этот?

– Нет.

– Этот?

– Нет, – ни на кого не показала – ей стало жаль молодого красавца-бандита. Циля опустила глаза…

Отца все родные и друзья звали Мишей. Хотя он по паспорту Давид. Может, это оттого, как мне объясняли старшие родственники, что в те далекие времена евреям давали при рождении два-три имени при одном отчестве. Из религиозных соображений. Так я понял. Если болен Сема, его защитит второе имя. Потому что тот же Сема – он еще и Гирш. Дай Бог им благополучия на Небесах, этим древним еврейским мудрецам!

Поэтому я до сих пор в восхищенном недоумении от имен моих дядьев и теть – родных братьев и сестер моего отца Давида; у одного имя и отчество Марк Григорьевич, а папа, то есть мой дедушка, в честь которого я ношу его имя, был Авенир, у другого – Абрам Иосифович при том же отце Авенире, у одной тети – Эсфирь Абрамовна, у другой – Раиса Абрамовна. Почему не Авнеровна или Авенировна? Вопрос.

Я не смог его никому из старших задать лично – стеснялся. Был мал. Глуп. И ассимилирован, в те годы не осознавал себя евреем. Жил в казармах по военным советским законам. Мне не давали забыть, что я жид. А стал повзрослей, слышал о себе: «Хороший парень, хотя и еврей».