Читаем Правда о капиталистической демократии онлайн бесплатно
Атилио Борон
Правда о капиталистической демократии
Не так давно превознесение капиталистических демократий, как если бы они были венцом демократических чаяний, нашло легионы сторонников в Латинской Америке, где этот ритуал совершался с торжественностью, приличествующей куда более выдающимся достижениям человечества. Лишь сейчас, когда прошло более четверти века с начала процесса ре-демократизации Латинской Америки, пришло подходящее время для оценки её дефектов и невыполненных обещаний. Заслуживают ли капиталистические демократии так часто выражаемого им уважения? На этих страницах мы собираемся рассмотреть, что означает демократия, а затем на основе некоторых размышлений по поводу пределов демократизации в капиталистическом обществе, продолжить исследование эффективности «реальных демократий» 1 в Латинской Америке, пытаясь выйти за внешние проявления, мешающие обозреть их узкие рамки и ограничения.
Позвольте начать с формулы Линкольна - демократии как власти народа, волей народа и для народа. Сегодня это похоже на слова несломленного радикала, особенно в свете политической и идеологической инволюции, вызванной подъёмом неолиберализма в качестве официальной идеологии глобального капитализма. Задолго до этого демократия была отделена от самой своей сути, не говоря уже о поддержке людей. Линкольновская формула стала напоминанием опасной ностальгии по тому, что безвозвратно утеряно в прошлом. Её место заняла шумпетерианская формула, чьи плачевные последствия до сих пор отчётливо ощутимы в господствующих социальных науках. Шумпетерианский подход изображает демократию как набор правил и процедур, лишённых конкретного содержания дистрибутивной справедливости в обществе, игнорирует этическое и нормативное содержание демократии и пренебрегает идеей, что демократия должна быть важнейшим компонентом любого проекта организации «хорошего общества», а не простым средством администрирования и принятия решений.
Так Шумпетеру представлялось возможным «по-демократически» решить, пользуясь его собственным примером, нужно ли преследовать христиан, приговаривать ведьм к сожжению или уничтожать евреев. Демократия является всего лишь методом и, как любой метод, «не может быть целью в себе» 2 . По меньшей мере, в рамках этого подхода демократия превращается в набор процедур, не зависящих от целей и ценностей и сводится к чистой модели принятия решений на подобие тех, которые Питер Друкер предлагает для управления успешным капиталистическим предприятием. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что демократия заключает в себе нечто большее.
Сверх того, парадигма Шумпетера не берёт в расчёт конкретные исторические процессы, в результате которых появились «реальные демократии». Предлагая отбросить то, что он понимает под «классической теорией» демократии, Шумпетер создаёт по-идиотски оптимистичную и полностью нереальную картину исторической последовательности, повлёкшей за собой установление демократии в горстке государств 3 . Эпическая природа процесса создания демократического порядка была волнующе описана Алексисом де Токвилем, как «неизбежная революция, продвигающаяся от столетия к столетию через любые препятствия и даже сейчас, несущаяся вперёд через руины, её самой созданные» 4 . Это утверждение, как и многие другие подобные утверждения авторов, принадлежащих к классической традиции, схватывает бурный и травматический момент, присутствующий в установление демократического порядка даже в наиболее развитых, плюралистических и толерантных обществах.
Жестокие коннотации исторического процесса образования политических демократий полностью испаряются в пустом формализме шумпетерианской традиции. Именно по этой причине её наследники, такие как Гильермо О’Доннел и Филиппе Шмиттер предупреждают в каноническом для «транзитологии» тексте, что:
«Одной из предпосылок такого способа понимания перехода (к демократии) является то, что политическую демократию возможно и удобно установить без насильственной мобилизации масс и впечатляющего разрыва с исторической последовательностью. Почти всегда существует опасность насилия, и очень часто начинаются протесты, забастовки и демонстрации, однако как только избирается «революционный путь» или насилие начинает повторятся с заметной периодичностью и распространятся, благоприятная перспектива политической демократии решительно низводится на нет» 5 .
Это утверждение является столь же сильным, сколь и неверным. Есть ли такая страна, в которой завоевание демократии произошло в соответствии с выше указанными условиями? Баррингтон Мур писал, что без Славной революции в Англии, Французской революции и Гражданской войны в США (то есть событий, каждое из которых, было достаточно насильственным и кровопролитным эпизодом истории), было бы чрезвычайно сложно представить саму возможность существования демократии в этих странах 6 . Возможно ли представить себе, что рабовладельческое общество на американском Юге или английская и французская аристократии инициируют демократические договорённости? Можно ли даже помыслить демократизацию в этих странах без радикального разрыва с прошлым? И если говорить об озабоченности наших авторов «насилием снизу», - как насчёт «насилия сверху», направленного против демократизации, систематически сопровождающееся репрессиями государства, массовыми казнями и пропажами без вести, за которые несут ответственность военизированные формирования или бригады смерти, совершение военных переворотов, не говоря уже о структурном насилии, встроенном в эти чрезвычайно несправедливые общества? Разве не пришло время спросить себя, кто является главным виновником насилия в Латинской Америке? Эксплуатируемые и угнетённые классы, забастовщики и демонстранты, или силы, желающие сохранить свои привилегии и богатство любой ценой?
«Шумпетерианская» точка зрения не только извращает сущность понятия демократии, но и задаёт нам тревожную головоломку: если демократия - это всего лишь метод организации процесса коллективного принятия решений, почему тогда подавляющее большинство человечества на протяжении почти всей известной истории находилось под властью недемократических режимов? Если демократия настолько разумна и элементарна, то почему её установление и эффективная реализация вызывали такие трудности? Почему некоторые организационные форматы такие как, например, капиталистическая компания или акционерное общество, были освоены без существенного сопротивления после утверждения капиталистического способа производства, тогда как потуги установить «демократическую форму правления» в государствах приводило к войнам, гражданским конфликтам, революциям, контрреволюциям и непрекращающимся массовым убийствам? В конце концов, если капиталистическому способу производства уже больше пятисот лет, то почему капиталистическая демократия стала таким недавним и нестабильным достижением?
Этическое выхолащивание понятия демократии в шумпетерианских теориях и их неспособность дать отчёт о процессе создания «реальных демократий», обязывают нас к альтернативному теоретизированию.
Капиталистическая демократия или демократический капитализм?
Однако перед тем как приступить к реализации этой цели, необходимо сделать предварительные концептуальные уточнения. Действительно, если использование слова «демократия» само по себе вводит в заблуждение, будучи наполненным двусмысленностями – демократия «чьей» волей, демократия «для кого», такие выражения как «капиталистическая демократия» или «буржуазная демократия» не менее противоречивы и неадекватны. Поэтому наиболее точным и строгим способом обращения к универсуму «реальных демократий» является словосочетание «демократические капитализмы». Посмотрим, почему это так.
Говорить о «демократии» без добавления прилагательного - значит не замечать огромной разницы между: а) классической греческой моделью демократии, увековеченной в знаменитой траурной речи Перикла; б) зарождающимися демократическими структурами и практиками в некоторые городах северной Италии на заре Ренессанса (которые позже были упразднены в результате клерикально-аристократической реакции); в) и различными моделями демократии, созданными в некоторых капиталистических обществах двадцатого столетия. Демократия является формой организации социальной власти в государственной сфере и неотделима от экономической и социальной структуры, на которой эта власть основывается. Различные способы организации власти - как диктаторские, так и демократические, или шесть классических форм политической власти, описанные Аристотелем в «Политике», основываются на конкретном способе производства и типе социальной структуры; поэтому любой дискурс, в котором говорится о «демократии» без дальнейших уточнений, по необходимости является очень неточным и сомнительным.
И, правда, ведь, что имеют в виду политологи, когда употребляют слово «демократия»?
Демократию, в основе которой лежит рабовладение, как в Древней Греции? Или ту демократию, которая процветала в городах, окружённых пустыней феодального крепостничества, и в которых ремесленники и рабочие (popolo minuto) боролись за то, чтобы быть чем-то большим, чем маневрирующая масса, находящаяся под властью олигархического патрициата Флоренции и Венеции? Или быть может европейские демократии до Первой мировой войны, в которых даже у мужчин не было избирательных прав, не говоря уже о женщинах? Или так называемые. «кейнсианские демократии» после Второй мировой войны, характеризующиеся тем, что Т. Х. Маршалл имел в виду под социальным гражданством? 7
Реагируя на сбивающую с толку двусмысленность, также являющейся вызовом предполагаемой единообразной природе выражения «буржуазная демократия», мексиканский эссеист Энрике Краузе, автор с очевидными неолиберальными взглядами, однажды выступил со страстным оправданием «демократии без прилагательных» 8 . Тем не менее, его увещевания оказались бесполезными. Недавний анализ литературы по проблематике, сделанный Дэвидом Колье и Стивом Левитски, обнаружил невероятную распространённость «прилагательных» (более пятисот), используемых в политологии для обозначения функционирования демократических режимов, - так что в мире таксономических сеток больше, чем демократических режимов 9 . Несмотря на это, забрасывание демократии прилагательными, даже если в этих целях используются «сильные» термины или понятия, нагруженные значением, такие как «капиталистический» или «социалистический», совершенно не решает главной проблемы, а только лишь даёт примитивную набедренную повязку, плохо скрывающую то, что король-то голый.
Возьмем, к примеру, словосочетание «капиталистическая демократия», которое часто используется главными представителями социологического мейнстрима, а также радикальными мыслителями. Что в действительности оно означает? Кто-то может думать, что проблема разрешается сама по себе путём добавления определителя «капиталистический» к слову «демократия», что, по крайней мере, даёт хоть какой-то намёк на более широкую постановку проблемы отношения между капитализмом и демократией, - точнее, на вопрос пределов, которые капитализм очерчивает для её развития. Тем не менее, данная точка зрения в сущности неверна, поскольку исходит из предпосылки (ошибочность которой достаточно ясна), что в политических режимах такого типа, «капиталистическая» компонента является всего лишь прилагательным, относящимся к определённым экономическим факторам, которые неким образом модифицируют и окрашивают функционирование политической структуры, являющейся по своей сущности демократической. В действительности словосочетание «капиталистическая демократия» напоминает «гегелевское переворачивание с ног на голову» действительных отношений между экономикой, гражданским обществом и политической сферой, похожее на скрытую апологию капиталистического общества. Всё обстоит именно так, потому, что в данной формулировке демократия представлена как сущностная основа современного общества, что изо дня в день повторяется бесчисленным множеством лидеров «свободного мира», такими как Джордж У. Буш, Хосе М. Аснар, Тони Блэр и др., называющими себя представителями своих «демократических обществ».
Таким образом, демократия определяется приходящей и «зависящей от обстоятельств» чертой – одним лишь капиталистическим способом производства! Капитализм поэтому предусмотрительно уходит за политическую кулисы, оставаясь невидимым в качестве структурного основания современного общества. Как однажды заметил Бертольд Брехт, капитализм – это джентльмен, который хочет остаться неназванным. Но можно сказать даже больше. Как утверждал мексиканский философ Карлос Перейра, словосочетание «буржуазная демократия» - это «монструозная концепция», поскольку оно «скрывает важнейшее обстоятельство современной истории: демократию завоевали и сохранили, в разных регионах мира в большей или меньшей степени, вопреки буржуазии» 10 .
В вышеупомянутом использовании прилагательных заложена двойная трудность. Во-первых, буржуазии необоснованно приписывается такое историческое достижение как демократия, которое является результатом многовековой борьбы народных классов против сначала аристократии и монархии, а затем против господства капиталистов, изо всех сил пытавшихся предотвратить или задержать развитие демократии, используя все возможные средства, начиная от лжи и манипуляций, заканчивая тотальным террором, «подытоженным» нацистскими государствами. Во-вторых, если выражение «буржуазная демократия» принимается по умолчанию, то сущностно-«буржуазное» в демократии становится случайным и зависящим от обстоятельств фактом – дополнением к овеществлённой сущности, называемой демократией.
