Читаем После ливня онлайн бесплатно

Мне часто снятся родные места. Не знаю, оттого ли, что сон этот стал привычным, но я, опуская голову на подушку, испытываю такое ощущение, словно уезжаю в чудный далекий край.

Иногда я спрашиваю себя — отчего это? Почему эти сны так милы и дороги мне?.. И ответ мне давно известен. Любимая всем сердцем родная земля, где я впервые увидел свет и узнал вкус материнского молока, земля, принявшая в себя прах моей матери, земля-защитница, начало вселенной, открытой для меня твоим золотым ключом, о тебе я думаю бесконечно, вот отчего ты снишься мне почти каждую ночь. Мне снится детство и наш маленький дом под камышовой крышей. Я вижу мать — она печет лепешки на очаге. Тогда, в детстве, я обычно сидел в это время на большом чурбаке у очага и болтал ногами. А мать, еще не попробовав сама, отламывала мне большой кусок от первой румяной горячей лепешки. Во сне она почему-то не делает этого… Давно, очень давно не отведывал я хлеба из материнских рук…

Нынче снова приснилась мне моя родина. Мать. Дом под камышовой крышей. И ракита, что росла у порога. Я пробудился со стесненным сердцем и уже не смог уснуть. Лежал до рассвета и вспоминал, вспоминал…

Завозились на ветвях под окном, зачирикали воробьи, и в дом проник белый утренний свет. Я словно только этого и ждал, вскочил с постели, бодрый, оживленный, полный сил, как лихой скакун, готовый к состязанию. Разбудил двенадцатилетнего сына, мы быстро собрались и вышли из дому. Взяли на автовокзале такси и поехали в мое родное село. На машине пути часа два, не так уж и далеко, но не был я там вот уже много лет. Я попросил водителя свернуть к дому нашего родственника Токо. Крытый шифером крепкий белый дом прячется в зелени густого сада. Токо — человек хозяйственный, черной работы не боится, все делает сам. Сейчас он сидел в тени под деревьями возле дома. При виде нашей машины не спеша приподнялся, вгляделся, узнал меня: «Смотри, пожалуйста, наш большой человек пожаловал!» С этими словами он пошел нам навстречу неуклюжей, но твердой поступью. Лицо у Токо пышет здоровьем, тело словно молотками сбито. К своим сверстникам в аиле он никогда не обращался просто по имени, а непременно с добавлением прозвища: «Кыдыралы-курощуп», «Бырджыбай-сапожник», «Шадыкан-курносый…» Не мудро придуманные прозвания эти прилипали, однако, крепко; впрочем, и самому Токо пришлось мириться с прозвищем «хитрец», которое совсем ему не подходило по характеру. Он скорее простодушен, нежели хитер, безусловно, щедр и несколько хвастлив. «Ну и хитер ты, брат», — скажет ему кто-нибудь, а Токо в ответ хохочет: «В народе умного называют хитрым, а плохого — тихоней…»

Нашего приезда Токо, ясное дело, не ожидал и поднял на ноги весь дом. Велел немедленно резать барана, ставить самовар, а сам с выражением откровенного самодовольства повел нас осматривать хозяйство и сад, где ветки яблонь гнулись чуть не до земли под тяжестью плодов.

— За всем этим тоже глаз да руки, — приговаривал он солидно и озабоченно. — Ты, Джума, конечно, не обижайся, я давно хотел с тобой потолковать, да все вроде случая не было. Джене уже давно умерла, ты с тех пор в аил и не заглядывал. А у нас все изменилось, жизнь стала другая, хорошая стала жизнь. Теперь не найдешь хозяина, который бы дом не поставил заново, двор не обновил, не перестроил… Только ваш дом в запустении. Стена одна покосилась, крыша того гляди завалится. Куда это годится? Я слыхал, городские нынче, ежели имеют участок в селе, строятся тоже. Как это?.. Дача, говорят. Берегут каждый кустик. Кстати, помнишь вашего соседа, мельника Чора? — Токо повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. — Погляди, какой домина строится сейчас на его участке…

— Кто же там строит? Ведь у Чора ни сына, ни дочери не осталось, — сказал я с горечью, потому что слова Токо болью отозвались у меня в сердце.

— Кто, спрашиваешь? Да вроде бы я слыхал, что какой-то новый родственник объявился. Завладел участком и на месте старого дома ставит новый. Кажется, дельный парень. Я давеча ходил к Мураке травы накосить, видел, что стены он уж вывел почти до конца. Говорят, парень этот косоротому Тыналы внук. Погоди, да ведь ты должен был знать дочку Тыналы, Зураке! Ну так это ее сын…

Я вздрогнул, услыхав знакомое имя. Заколотилось сердце, в памяти вдруг ожили события давно минувших дней. Все еще не веря ушам своим, я спросил:

— А чего ради этот внук Тыналы строится здесь? Откуда он явился?

— Кто его знает, кому до этого дело? Видно, нет ни своего угла, ни близкой родни, если решил восстановить чужой дом.

— Его мать Зураке тоже здесь? — не удержался я от вопроса, который занимал меня больше всего.

— Она работает на сахарном заводе в Ак-Су, так мы слышали. Болеть стала теперь, на пенсию собирается. Говорят, переедет к сыну, как он дом закончит.

Жена Токо позвала нас пить чай. Мы уселись на разостланной в саду под деревьями узорной кошме и молча принялись за чаепитие. У меня было неспокойно на душе, не хотелось мне ни пить, ни есть. Чтобы не обижать хозяев, я выпил пиалку-другую и встал. Сказал, что через час-полтора вернусь, позвал с собой сына, и мы с ним двинулись к нашему дому. Еще издали увидел я новые кирпичные стены на том самом месте, где стоял некогда старый деревянный домишко мельника. Мы поравнялись с его участком, и тут из-за угла нового дома показался голый по пояс, стройный, крепкий джигит, который нес полное ведро глины. Глянув на него, я невольно остановился. Как две капли воды похож был этот новый родственник на дорогого моему сердцу Бейше. Джигит негромко поздоровался, поставил на землю ведро и вопросительно посмотрел на меня. Глаза наши встретились, и мне вдруг неудержимо захотелось обнять его. Я был взволнован почти до слез. Парень, как видно, заметил мое волнение, его явно смущал мой пристальный взгляд.

— Вы присядьте, агай, — пригласил он, поведя рукой в сторону скамейки, что стояла в тени.

Я сел.

— Как тебя зовут, дорогой?

— Белек.

— Белек? — повторил я. Ласковый взгляд и приветливый голос придали мне смелости задать еще один вопрос: — А как имя твоего отца?

Парень нахмурился. Ответ его прозвучал немного резко:

— Имя моего отца Темиралы!

Он поднял ведро и пошел к каменщикам.

Я услышал не то, что ожидал, но это было неважно… Неважно, потому что передо мной только что стоял возрожденный Бейше. Молодой, каким он был тогда… Но я теперь намного старше, намного…

Дорогие мои современники, простите, что я начал рассказ не с того конца. Простите, что отнял у вас время длинным вступлением. Не повстречайся я нынче с Белеком, кто знает, поведал ли бы я вообще о том, чему был свидетелем столько лет назад. Да и не один я был свидетелем, многие другие люди, в том числе и наш Токо. А ведь он разговаривал сегодня со мною так, словно ничего не знает, ничего не помнит. Странные мы, люди, существа: стараемся поскорее забыть то, что огорчило нас, причинило нам боль. Но не зря говорят: все минется, одна правда останется. И еще: правда сама себя очистит…

Мне было тогда тринадцать лет. Отпраздновали первый День Победы, и народ повеселел. Не помню, в каком месяце, знаю только, что хлеба уже набирали колос, когда пришло известие о возвращении из армии Бейше, единственного сына нашего соседа Чора. Скорее всего Бейше сообщил о дне своего приезда не в письме, а через кого-нибудь устно, потому что иначе я первый узнал бы об этом. Все его письма я читал его родителям, я же всегда писал ответы. К этому событию старики готовились как к празднику: разводили в очаге большой огонь, клали в казан что-нибудь особенно вкусное и звали наконец меня. Почему-то получалось так, что письма мы писали по ночам, хотя мне с утра все было ясно: Улкан-апа выносила во двор большую керосиновую лампу, тщательно освобождала от нагара фитили, осторожно чистила золой металлический корпус и потом протирала его мягкой тряпкой. В обычное время они этой лампой не пользовались, зажигали подслеповатый каганец. Когда я входил, старый Чор ставил горящую лампу на низенький круглый столик и говорил своим спокойным, густым голосом с особо доверительным выражением:

— Ну-ка, байбиче[1], доставай!

Я, конечно, понимал, что должна достать Улкан-апа. С большого сундука, украшенного узорными полосами красной и зеленой жести, она снимала одно за другим сложенные на нем одеяла, отвязывала из позвякивающей связки ключей и металлических украшений на одной из двух своих коротких седых косиц ключ от сундука и, осторожно подняв крышку, извлекала на свет божий два листочка белой бумаги. Прежде чем начать письмо, мы с Чором, так сказать, согласовывали его устно. Выработанный текст я произносил вслух, Чор делал поправки и наконец разрешал:

— Теперь пиши!

Улкан-апа усаживалась неподалеку, молча кивала головой в такт движениям пера по бумаге и шевелила губами. Я перечитывал написанное вслух, Чор велел вычеркивать строчки, которые ему не нравились, добавлял что-то, а потом уже я переписывал окончательный текст набело на втором листке. Мне здорово надоедала вся эта длинная волынка, но Чору, я, разумеется, не сообщал о своих настроениях. Как только письмо было заклеено и на конверте написали адрес, Чор хватал его и прятал.

— А ты, старуха, чего раскисла? Хватит реветь! — сердито обращался он к Улкан-апе, которую в добром настроении ласково называл «байбиче».

Глубоко ушедшая в свои думы Улкан-апа вздрагивала и, с трудом распрямляя затекшую спину, подымалась с места.

— Отец Бейше, я не плачу. Лопни мои глаза, не плачу я, даже и не собираюсь, — отвечала она.

Улкан-апа и в самом деле не была в этом похожа на других наших старух и стариков, которые начинали хлюпать носом, едва только придет письмо с фронта от сына или внука. Вообще надо сказать, что Чора и Улкан односельчане считали людьми особыми, чуть ли не святыми, — оба они привыкли и радость и горе переживать в себе, никому не показывали своих чувств, с фаталистической покорностью судьбе принимали все испытания.

Гнев Чора улетучивался быстро, этому, конечно, помогало приятное сознание исполненного священного долга. С улыбкой, в которой было немало печали, он гладил меня по голове.

— Байбиче, готово там у тебя? Подавай-ка поживей, теперь уж небесные разбойники[2] высоко поднялись, нашему грамотею спать пора.

Но я вопреки утверждению Чора никогда не уходил спать сразу после ужина. Поев, мы долго еще сидели, словно ожидая своего счастья в ночь предопределения; перечитывали письма Бейше, разговаривали о том, каким он был в детстве. Когда я читал те места в письмах, где Бейше рассказывал о своем участии в сражениях против фашистов, с лица Чора исчезала печальная улыбка, он весь напрягался, на скулах перекатывались желваки, брови сходились на переносице: то были словно отсветы далеких дней, когда он сам дрался на дубинках с врагами-конокрадами, оседлав коня. С силой опускался на колено свинцово-тяжелый кулак.

— Здорово! Вот это да, ах ты!.. — приговаривал старик.

До того как Бейше ушел в армию, я встречался с ним один только раз. Он по вызову военкомата приезжал с юга, где работал учителем, а потом получил на неделю отпуск — попрощаться с родителями. Дома он, однако, пробыл всего одни сутки, а наутро сел в поезд, который шел из Ак-Су, и уехал на фронт. И я тогда, хоть был уже наслышан о Бейше от его родителей, сблизиться с ним, конечно, никак не мог. У него и без меня хватало забот, он старался все время быть возле отца с матерью, успокоить их, облегчить им горечь расставания. На меня он попросту не обратил внимания. Быть может, оттого и показался мне Бейше суровым, сдержанным, как его отец.

Наша дружеская близость началась с переписки и сыграла свою роль в том, что я рано расстался с детскими представлениями о действительности, рано научился думать о таких сложных вещах, как жизнь и смерть, любовь и разлука.

Хорошо помню я тот день, когда написал Бейше первое письмо. Можно сказать, весь аил собрался тогда на праздник Первого мая на холме Бырджыбая. Клуба у нас еще не было, и в праздничные дни, а также и в дни, когда провожали парней на фронт, люди шли на этот холм. Мало того, ходили туда суеверные сельчане совершать моления о дожде во время засухи. Имя Бырджыбая холм получил не случайно. В начале тридцатых годов, когда организовывали колхоз, во время сходки началась настоящая свалка. Кулаки убили учителя Бырджыбая, комсомольца, смелого джигита, отрезали у него голову, насадили ее на заостренный шест и воткнули этот шест на вершине холма. Народ почитал память погибшего героя, пожалуй, больше, чем почитают святые мазары[3]. На холме бывали люди не только по торжественным дням, а и в любое другое время. Поближе к вечеру подымались сюда, опираясь на палки, старики, что присматривали за своими буренками; подымались, освободившись от дневных забот, и те, что помоложе, — послушать новости о войне. Усаживались, поджав ноги, на землю, начинали долгие разговоры. Мы, ребятишки, часто слышали слова стариков: «Разобьют германа, жизнь наладится…», но нам не верилось, что сразу после победы над фашистами наша нелегкая, далеко не сытная жизнь сразу станет иной, совсем хорошей…

В тот майский день, о котором я хочу рассказать, небо было ясное-ясное, солнце заливало землю горячими лучами, запахи трав и цветов кружили головы людям, у которых они и без того кружились от постоянного недоедания; все собрались у холма, сидели на зеленом ковре широкого луга и в напряженном молчании слушали доклад директора школы Мырзалы о войне. Было в то время в обычае давать лучшим ученикам к праздникам понемногу денег, вроде премии, что ли. Так и на этот раз Мырзалы-агай, окончив доклад, прочитал фамилии некоторых из нас, похвалил нас при всем честном народе, а потом вручил каждому денежный подарок. Получив его, я смутился и обрадовался до того, что ничего перед собой не видел, и юркнул было в толпу, но тут старик Чор неожиданно и крепко схватил меня за руку и, ни слова не говоря, повел за собой. Привел на берег арыка, что бежал немного в стороне, и мы с ним сели в тени молодой ивы. Сняв с головы белый как снег калпак, Чор не спеша вытер длинным концом поясного платка набежавший из-под тюбетейки[4] на лоб и виски пот и сказал:

— На-ка прочти! — Он протянул мне недавно распечатанное письмо.

Письмо было написано ясным, разборчивым почерком. Я прочел его быстро, и Чору это очень понравилось.

— Молодец! — похвалил он. — Ты растешь дельным парнишкой, дай бог тебе долгой жизни. Таким и должен быть человек. — Старик подумал и добавил: — Ты приходи к нам сегодня вечером. Смотри не забудь, не заигрывайся, ладно?