Читаем Когда дождь и ветер стучат в окно онлайн бесплатно

Двухэтажный дом на улице Дартас, полуобвалившиеся дровяные сарайчики и каретник вдовы ломового извозчика Залениека прикрывала майская зелень. Клен, который зимними ночами стучал голыми сучьями в окно, теперь приветливо протягивал свои нарядные ветви в комнату Ансиса Лейнасара.

Эта необычная весна 1944 года ничего не изменила в жизни старого дерева. Зато жизни Лейнасара грозят серьезные перемены. Чаще прежнего ему приходится думать о завтрашнем дне. Но разве он всю свою двадцатишестилетнюю жизнь не думал только о себе? Однако сегодня узлы затягиваются туже и сложнее. Если до сих пор любой исход событий мог оказаться для него лишь более или менее благоприятным, то теперь в игру вмешиваются силы, угрожающие его жизни. От этих сил надо уйти. Уйти во что бы то ни стало.

Откуда-то со стороны парка «Аркадия» долетали звуки патефона — немецкая песенка «Вечером на лужайке». Обычно, услышав ее, Ансис охотно начинал подпевать. Песенка нравилась ему. Но сегодня мелодия казалась противной. Он выдернул из розетки шнур электрического паяльника, швырнул в сторону деталь, порывисто встал и захлопнул окно. Песенка заглохла, словно патефон накрыли подушкой. Работать не хотелось. Какой теперь смысл работать? Ну, не получил булочник Кедер починенного приемника, а он, Лейнасар, — обещанных пяти белых булок. И все. Две булки все равно пришлось бы отдать мастеру Кербитису: он ведь знает, что провода и лампы украдены на «Телефункене».

Первыми пришли студенты-механики Альфред Ола и Вилис Кронкалн. Альфред, бледный, сухопарый, неврастеничный юноша, был мрачен и даже не поздоровался. Он устало опустился на диван, взял со стола пухлый роман Людвига Ганхофера «Обитель святого Мартина» и стал разглядывать на обложке монаха, похожего на Христа.

— Неплохая жизнь была у такого монаха семьсот лет назад: не гнали его черт знает куда и не собирались пушечными ядрами долбать, — сказал он.

— В наше время пушки не ядрами стреляют, а снарядами, — поправил его коренастый и подвижный Вилис, уже успевший обследовать всю комнату Лейнасара. — Ансис даже работает! — воскликнул он, потрогав еще не остывший паяльник.

— Да, таким работягам всегда лучше, они не думают, — проворчал Альфред.

— Но теперь и с меня хватит, — Лейнасар хмуро смотрел на ветви клена, — сыт по горло!

Вилис не успокаивался.

— Ты адвокату телефонный аппарат починил?

— Починил.

— Сало получил?

— А тебе что?

— Клади на стол.

— Съел.

— Клади на стол, если совесть есть, а то я забыл, как сало выглядит.

В другой раз этот довод на Лейнасара не подействовал бы: он обычно ни с кем не делился добытым. Долговязый Ансис нехотя склонился над столом, выдвинул ящик и достал тщательно завернутый пакет. Вилис проворно шмыгнул в кухню и сразу вернулся с краюхой хлеба.

Когда явились и другие два студента — математик Петерис Лобинь и юрист Янис Кеманис, те тоже жадно набросились на копченое сало.

Лейнасар понимал, что сала ему все равно не спасти, и помалкивал. И поэтому еще труднее было сдерживать накопившееся за день раздражение.

— Дающему воздастся сторицею, — насмешливо утешал его Вилис.

— Не дурачься, лучше скажи, почему дезертира нет.

— На то он и дезертир — темноты, наверное, дожидается.

— До темноты нам надо разойтись! — отрезал Ансис.

— Так начнем без него, — сказал Кеманис, вытирая рот.

— У него письмо, — возразил Альфред.

Лейнасар ничего не ответил. Только зашагал по комнате.

Долго ему шагать не пришлось. Трижды постучали в дверь. Вошел тощий юноша с бледным, изнуренным лицом и нервно подергивающимися губами.

— Вот и дезертир явился, — сказал Вилис.

— Не болтай! — оборвал его Лейнасар. — Садись, Эрнест.

Тот сел и поднял воротник потрепанного плаща, словно ему было холодно.

— Снимай пальто или хотя бы воротник опусти. Тут тебя никто не ловит, — проворчал Вилис.

— Может быть, разденешься? — сдержанно спросил Лейнасар.

— Нет.

Лейнасар отодвинул стул и уселся по другую сторону стола. Все остальные оказались перед ним. Этим как бы подчеркивалось, что совещание ведет он. Так и было на самом деле. И не только теперь. Когда юноши собирались, ими верховодил Лейнасар. И не потому, что он старше остальных или ростом намного выше. Лейнасар человек самостоятельный — сам зарабатывает, опытнее и смышленее своих приятелей. Ансис с ними не очень считался. Если они хотели с ним ладить, то должны были подчиняться. А ладить с ним хотелось. С Лейнасаром они чувствовали себя как-то уверенней. Ансис помогал студентам, зависевшим от семьи, университета, квартирной хозяйки. Исключением был шофер Эрнест Лагат. Но тот примкнул к этой компании совсем недавно. Привел его Петерис, дальний родственник шофера. Остальные пять были знакомы между собой с первого лета оккупации — они тогда ежедневно встречались на берегу Даугавы, около старых полузатонувших плотов, где хорошо было купаться.

Свое превосходство над студентами Лейнасар почувствовал с первых же дней их знакомства. Это льстило ему. Он окончил лишь шесть классов, а руководил людьми, у которых будет высшее образование. То, что их связывало, никак нельзя было назвать дружбой. Встречи их, как правило, назначал Лейнасар, и теперь студенты собрались только потому, что были ему нужны.

Все ждали, что скажет Ансис. Но и он не знал, с чего начать. Длинными костлявыми пальцами Ансис взял со стола логарифмическую линейку, повертел в руках, положил обратно. И только тогда спросил:

— Эрнест, ты письмо принес?

— Нет.

— Вот тебе и на! Может, нет вообще никакого письма.

— Успокойся, Вилис. Эрнест, почему ты не принес письмо?

Эрнест еще глубже втянул голову в воротник и ничего не ответил.

— Мы хотим знать, Эрнест, — так же спокойно продолжал Лейнасар.

— Потому что мне не дали его, — почти сердито бросил наконец Эрнест.

— Как же это так — не дали?

— Успокойся, Вилис.

— Это не бумажка, которую можно попросту таскать куда угодно!

— Но письмо ты видел?

— Видел.

— Прочитал?

— Прочитал.

— Можешь ручаться, что ты не ошибся?

— Чего еще ручаться? Из Швеции письмо.

— Что в нем написано?

— Все письмо написано намеками, но ясно, что яунупский учитель и его друг за двое суток счастливо добрались до острова Готланд. Теперь они в Швеции, и живется им неплохо.

Лейнасар выдвинул ящик и достал изданный в 1936 году «Путеводитель рыбака». Развернул морскую карту и стал тщательно разглядывать ее, хотя за последние дни изучал ее, по крайней мере, раз десять.

— Мы переправимся туда еще скорее, — сказал он и сложил карту. — Я вам еще вот что скажу. Ночью я слушал Москву.

Все впились глазами в Ансиса.

— Севастополь пал. В Крыму уже нет ни одного немецкого солдата. Взяты немцы в клещи и на других фронтах. Нам грозит тотальная мобилизация. А от нее не уйти даже самым «незаменимым». Что делать? Сунем головы в каски вермахта и пойдем защищать фатерланд?

— Надо сматывать удочки! — закричал Вилис и стукнул кулаком по столу.

— На фронт я больше не пойду! Хватит! — хрипло воскликнул Эрнест, вскочив на ноги.

Лейнасар с трудом успокоил его. Незачем криком соседей к дверям сзывать. Каждый боялся за свою жизнь. У каждого было что сказать. И каждый говорил только о себе. Но все сходились на одном: надо сматывать удочки! Надо спасать шкуру!

Единодушно решив, что самый верный путь спастись — податься через море в Швецию, они разошлись. Лейнасар остался один.

Темнело, но зажигать огонь не хотелось. Опостылела «телячья шкура» — черный бумажный рулон, которым вечером надо было закрывать окно, чтобы, не дай бог, не просочился луч. Фрицы все больше боялись налетов советской авиации и, случалось, стреляли без предупреждения, заметив малейший отблеск света.

Лейнасар подошел к висевшему над рабочим столом инструментальному шкафчику. Здесь хранилось самое для него дорогое, все, что он собрал, что приобрел за последние десять лет. Он тащил эти сокровища в свою нору, как мышь. Дед, который помимо рыболовства занимался разными ремеслами, поучал внука: хорошего ремесленника видать по инструменту. Лейнасара волновал хороший инструмент, как страстного филателиста волнует редкая почтовая марка. Месяцами мог он день за днем простаивать перед витриной магазина, пока не накапливал нужных денег и облюбованная вещичка не попадала в его коллекцию. За редкий заграничный паяльник он отдал какому-то судовому механику пальто, сам проходив всю зиму в пиджаке. Рискуя быть уволенным с работы и попасть в тюрьму, он иногда выносил кое-что и с завода. У него было все, что необходимо настоящему радиотехнику.

А теперь предстояло все бросить. При мысли об этом Ансис страдал физически. Но ничего не поделаешь. Другого выхода нет. Если его убьют где-нибудь на фронте, его сокровища все равно растащат. Во всякой вещи есть свой смысл только пока ты жив, пока ты существуешь.

Ансис Лейнасар стоял на распутье, а в таком случае приходится о многом вспомнить. Прожил он мало. За ночь Лейнасар не только перебрал свои инструменты, но переворошил всю свою жизнь.

Родился Ансис в 1918 году в рыбацком поселке Приежусилс. Отец был рыбаком. На правой руке у него не хватало двух пальцев. Подростком Ансис слышал, что отец отрубил себе пальцы нарочно, чтоб не взяли на войну 1914 года. Отец говорил, что пальцы ему отрезало тросом во время шторма. Ансис больше верил людям, но отца никогда об этом не спрашивал. Дед и прадед тоже были рыбаками. С дней юности Ансис помнит, как по праздникам рыбацкий духовой оркестр играл «Боже, благослови Латвию!». Его отец — Фрицис Лейнасар трубил в самую большую трубу. В один весенний вечер отец вернулся домой пьяный, в мундире с блестящими пуговицами. Словно невзначай к ним тогда заглянул сосед Круклис. Он долго разглядывал отца, потом сказал:

— Значит, стал все-таки подлецом?

— Не подлецом, а айзсаргом. Мне дорога наша свободная Латвия. А ты — коммунист, мы тебя в тюрьму упрячем.

— Твоя Латвия! Этой сетью одни богачи в мелкой луже рыбку ловят.

— Богачи или бедняки, а кто хочет жить — умей трубить!

Разговор кончился тем, что отец выставил Круклиса за дверь. Скорее всего, Круклис ушел сам, потому что отец и трезвый не мог бы ничего с ним сделать.

С тех пор многие знакомые обходили усадьбу Лейнасаров. Отец напивался часто. Этому способствовали и разные айзсаргские обязанности. Мать много плакала и хворала. Когда мать умерла, воспитанием Ансиса и его сестренки Лаймы занялась бабушка. После смерти матери пьяные вызывали в Ансисе отвращение. Должно быть, поэтому его никогда особенно не влекло к вину.

Зато юношу неудержимо тянуло к себе шоссе, Оно вилось между редкими домами поселка. Почти всегда по шоссе шагал какой-нибудь путник, и никто не знал, откуда он шел и куда уходил. Иногда проезжал велосипедист. А бывало, через поселок прокатывала тяжело нагруженная телега. Реже мчались легкие дрожки, а еще реже — автомобили и мотоциклы. Но, однажды увидев их, Ансис не переставал о них думать. Движение не прекращалось. Даже ночью у шоссе была своя особая жизнь.

Ансис уже учился в начальной школе, когда по шоссе начали ходить рейсовые автобусы. Ненадолго они останавливались и в поселке.

По вечерам, когда автобус приходил из Риги, Ансис любил выходить за поселок и ждать появления ярких огней. Сперва возникали дальние отсветы. Они все приближались и приближались. Затем из-за поворота показывались два ярких глаза. И наконец машина с рычанием и грохотом проносилась мимо. И Ансису, стоявшему в вереске, обжигал лицо порывистый, резко пахнущий ветер.

Ансис стоял подолгу, охваченный странным волнением. Он не понимал, что полон жажды движения. Это имело свои последствия: юноша возненавидел поселок Приежусилс. Все здесь казалось ничтожным и мелким, мрачным и грязным. Даже школа, которая так нравилась ему вначале, интересовала его все меньше и меньше. Неужели он не был создан для чего-то лучшего?

Был и другой мир, который неудержимо влек к себе Ансиса, — море.

Ни один рыбак не представляет себе жизнь без моря. Оно кормит, дарит радости, а нередко приносит и горе. Море — это сама жизнь.

Восьми лет Ансис начал ходить с отцом на промысел. Во время шторма сердце сжималось от страха, мальчик коченел от холодного ветра, и соленая вода жгла ему пальцы. Ансис хныкал, но отец только сурово улыбался. И Ансис научился не хныкать.

К обитателям усадьбы «Сидрабини», как и ко многим рыбакам, море было не очень щедрым. Но жить можно было.

Старый Лейнасар не переставал твердить сыну: «Если море дает тебе салаку, то это твоя салака, и другому до нее нет никакого дела. Собака и та кость из зубов не выпускает, а человек — и подавно». Наставления эти вошли в кровь и плоть Ансиса.

После того как Фрицис Лейнасар вступил в айзсарги, дела его поправились. Скупщик обычно приходил к нему раньше, чем к другим. Брал в первую очередь его салаку, его угрей. Когда улов у всех был хороший, многие в поселке, охая, оставались при своей добыче, — скупщик уезжал, даже не удостоив их взглядом. Лейнасару никогда не приходилось зарывать рыбу в землю. Со временем некоторые смекнули, в чем дело, и отдавали свой улов Фрицису. И тогда они могли быть уверены, что рыбу увезут в Ригу и им что-нибудь перепадет. Фрицис тоже не плошал и набивал кошелек. После особенно удачных сделок Фрицис расхаживал по поселку и хвастал: «Не я ли говорил, что надо уметь трубить!» Выпив лишнее, он, бывало, кинет кому-нибудь из ребят двухлатовую монету: «На, сделаешь себе блесны, будешь зимой из лунок бельдюгу выманивать». Потом сам злился на себя за это и говорил Ансису: «Ты, сын, никогда так не делай. Похвастать можно, только денег на хвастовство не трать».

К морю у Фрициса Лейнасара было свое отношение. Он ругал его без устали. В тихое время говорил: «Лежит, как яловая корова, никакого от него проку». А когда море мрачнело перед штормом, Фрицис ворчал: «Дуется, как индюк, а толк — один». Было у старика и свое любимое изречение: «Балтийское море — лужа, рыбак перейдет его, закатав штаны. Другое дело — там!» И он показывал рукой на горизонт. Ансису тоже казалось, что «там» все совсем по-другому.

Потом к Ансису пришло увлечение, повлиявшее на всю его жизнь. Оно было связано с радиолихорадкой, охватившей в ту пору Латвию. Радиолихорадка, в свою очередь, совпала с тарзановской лихорадкой. Все и всюду говорили только о радио и о герое джунглей — Тарзане. Популярность радио была так велика, что даже какой-то баптистский журнальчик, который охотно почитывали в рыбацком поселке, поместил схему примитивного радиоприемника. Схема попала в руки Ансиса. И он заболел радио: только и думал о постройке детекторного приемника. Как он волновался, когда его сестренка Лайма потеряла журнал! Но схема так запомнилась ему, что он в любое время мог восстановить ее. Вскоре мечты о приемнике сбылись. В ближайшем местечке удалось найти все необходимое для постройки примитивного аппарата. Затем — небывалая радость: Ансис услышал в наушниках передачу рижской радиостанции, построенной лишь несколько лет назад. Особенно нравилось слушать музыку. В ней он словно купался.