Читаем Грозовыми тропами онлайн бесплатно

Петроград. 1919 год. Одна из небольших площадей.

На временной эстраде под звонкие звуки оркестра и одобрительные выкрики зрителей разыгрывается танцевальная сценка: солдат и матрос, отбивая лихую чечетку, наступают на толстого генерала в фуражке с крупной надписью: «Антанта».

Накрапывает осенний дождь, но зрители не расходятся.

В Петрограде — праздник. На крышах и углах зданий алеют флаги. На одном из фасадов — лозунг: «Да здравствует вторая годовщина Советской республики!» У прохожих — красные банты в петлицах.

На заборе — плакат. Капиталист в цилиндре держит на поводке собаку. Голова бульдожья, погоны генеральские, ноги в лакированных сапогах со шпорами, по туловищу надпись: «Юденич».

Рядом — другой плакат. Огромная вошь ползет по длинному ряду гробов. Лозунг: «Три врага нашей республики — голод, холод и тиф».

Деревянная дощечка. Чернильным карандашом выведены слова: «Мария Петровна Прохорова. Мать, жена и боевой товарищ. Умерла от тифа. Петроград. 1919».

У свежего могильного холмика стоят двое: отец в кожанке с маузером и сын лет двенадцати, тоже в кожаной куртке. Отца зовут Глебом, сына — Глебкой. Они очень похожи друг на друга. У обоих вертикальная морщина прорезала лоб. Колючие сухие глаза прищурены. Крепко сжаты губы.

Здесь же — трое рабочих. В руках у двоих по лопате. Третий держит связку веревок, на которых опускали в могилу гроб.

Василий, молодой, круглолицый, с большими чуть навыкате голубыми глазами, прислушивается к отдаленным звукам оркестра, шумно вздыхает и начинает скручивать «козью ножку».

Архип, пожилой, совершенно лысый мужчина, мнет старую замасленную кепчонку, надетую на черенок лопаты.

Василий достает зажигалку, готовится чиркнуть колесиком, но жилистая рука протягивается из-за его плеча, вырывает самокрутку и отшвыривает ее в сторону.

Василий обернулся и встретил осуждающий взгляд Митрича — худого, костлявого рабочего с сердито ощетиненными усами.

И опять все стоят — не шелохнутся.

А дождь все идет. Качаются голые ветки кустов, сбрасывая на землю тяжелые капли. Ветер надоедливо бренчит какой-то железкой.

Глебка отрывает взгляд от могилы матери, смотрит куда-то в серую безрадостную даль — на низкие, медленно ползущие тучи, на темную щетину осенних деревьев.

Глеб-старший кладет руку на плечо сына и, вздохнув, говорит:

— Пошли, сынок!

Знакомая эстрада. На ней выступают два гармониста в красных рубахах. Летят забористые частушки:

Зрители одобрительно гудят.

Мимо эстрады проходят оба Глеба и трое рабочих. Им не до праздника.

А гармонисты продолжают:

И опять несется одобрительный шумок и смех.

Два Глеба и рабочие проталкиваются через толпу. Звучит третья частушка:

«Холод, голод валят с ног.

Не поможет контре бог!

Всех врагов с земли сотрем!

Хлеб и сало мы найдем!»

— Держи карман шире! — невесело шутит кто-то. — Хлеб да еще и сало!.. Не жирно ли будет?

Небольшая, бедно обставленная рабочая комната: комод, стол, стулья. В черной рамке — фотография Марии Прохоровой.

На столе — смена белья, чистые портянки, котелок, ложка, маузер.

Сидит у стола насупившийся Глебка. Глеб-старший пришивает пуговицу к кожаной куртке, с сожалением поглядывая на сына.

Глебка встает, подходит к окну. На глазах навертываются слезы.

Глеб-старший порывисто обрывает нитку, глухо говорит:

— Не могу, Глебка! Не могу!.. Сам знаешь — время сейчас трудное… Не на прогулку еду — за хлебом… Там и голову оставить недолго!

Глебка молчит, обиженно глотая слезы.

Резкий стук в дверь. В комнату входят Архип, Василий, Митрич и еще несколько рабочих. Все одеты по-дорожному. У одних вещевые мешки за плечами, у других в руках деревянные сундучки.

— Мы готовы, Глеб Прохорович! — говорит Архип.

— Ну что ж, — задумчиво отвечает Глеб-старший.

Глебка смотрит на отца в ожидании последнего решающего слова. В глазах — упрек и затаенная надежда.

— Ну что ж, — повторяет отец. — И мы… и мы тоже почти готовы!.. Собирайся, Глебка!

Лицо у сына вспыхивает от радости, а отец добавляет суровым тоном:

— Собирайся! Только знай: нянчиться с тобой некому, да и некогда!.. И не сын будет у меня в отряде, а рядовой боец Глеб Прохоров!

— Хорошо! — улыбается Глебка.

— Бойцы говорят — есть! — поправляет его отец.

— Есть! — отвечает Глебка.

Москва. Бьют куранты.

У ворот — часовой. Мимо него, показывая пропуска, проходят люди. Здесь и крестьяне с котомками, в лаптях, и рабочие, и матросы.

Чуть в стороне, у кремлевской стены, столпились знакомые нам питерские рабочие.

Глебка стоит в нескольких шагах от часового и с любопытством наблюдает за вереницей выходящих людей. Среди них — Глеб-старший. Идет веселый, подтянутый, решительный.

Глебка бросился к нему.

— Ну?.. Видел?

Отец растопырил широкую рабочую пятерню, полюбовался на нее и сказал:

— Вот!.. Этой самой рукой только что с Ильичем прощался!

Подоспели остальные рабочие, окружили их. Глеб-старший осторожно, уважительно вытащил из кармана бумагу.

И пошла она из рук в руки. Глебка видел, как светлели лица рабочих.

— Дайте!.. Дайте мне! — взмолился он.

Василий передал ему документ. Это был обычный мандат, но внизу стояла подпись: «В. Ульянов (Ленин)». В верхнем углу приклеена старая фотография отца.

— Ну и похож же ты на меня, батя! — с завистью воскликнул Глебка.

— Может, наоборот? — усмехнулся отец.

— А какая разница?

— Большая! — произнес Глеб-старший. — Мне из-за тебя Владимир Ильич замечание сделал!

Бойцы насторожились. Глебка растерялся.

— Ильич так и сказал, — продолжал отец. — Вы, товарищ Прохоров, недооцениваете опасность. Я бы вам не советовал брать сына с собой.

— Зачем же ты… про меня! — вырвалось у Глебки.

Отец строго, осуждающе взглянул на него.

— Ленину, кроме правды, ничего не скажешь!..

Обоз с продовольствием стоит на дороге. Вокруг — разъяренная, орущая толпа.

Мелькает рука с ножом и из разрезанного мешка упруго брызжет зерно. Мужики, сгрудившиеся у передней подводы, умолкают. А дальше — у других саней, груженных мешками, ящиками, кулями, бочками, толпа продолжает шуметь.

Широко раскрыв глаза, смотрит Глебка на струйку зерна, падающего в грязный снег.

— Не нашим — так и не вашим! — орет верзила и заносит руку над вторым мешком.

Подбежал Архип с винтовкой, прислонился спиной к подводе.

— Ты лучше мне кровь пусти!

Глянув на винтовку, верзила опускает нож.

Подскочил опомнившийся Глебка. Руками прикрывает прорезь в мешке, но это не помогает: зерно просачивается между пальцев. Тогда Глебка сдергивает с головы кепку и начинает затыкать дыру.

Архип глядит под ноги на пожелтевший от зерен снег, с болью произносит:

— Сколько хлеба загубил! По теперешней питерской норме — это недельный паек на такую семью, как у меня! А у меня таких, — он кивает на Глебку, — девять в Питере осталось… Они хлеба этого уже два года досыта не едали! А ты его — в грязь!..

— Наплодил нищих, а теперя на чужое заришься! — злобно хрипит верзила.

— Докомиссарились, работнички христовы!

— Им жрать нечего, так они и нас по миру хотят пустить!

Человек в полушубке, с бритым не деревенским лицом, незаметно подталкивает верзилу кулаком.

Архип, настороженно следя за рукой, сжимающей нож, вскидывает винтовку.

Растолкав толпу, к саням подходит Глеб-старший, опускает вскинутую Архипом винтовку и взбирается на подводу.

— Есть у меня один вопрос! — говорит он, обращаясь к толпе. — Когда у одних хлеб в ямах гниет, а другие от голода пухнут — это по совести получается?.. У кого он гниет? У кулаков-мироедов!.. Закон у нас такой! У середняка рабочий класс просит: «Помоги, друг! С голоду дохнем! Придет время — расплатимся! За пролетариатом не пропадет!..» А у бедняка и не просим даже! Знаем — у него у самого хребтину через живот прощупать можно… А что касается кулака-мироеда, тут разговор короткий: «Даешь — и точка!»

— Слышали! — раздается густой насмешливый бас. — Ловок на обещания, а на деле мужику один разор да обида!

Глеб поворачивается на голос. Кряжистый мужик с густой смолевой бородой вызывающе смотрит на него.

— А ну ответь! — говорит ему Глеб. — Ленин бедняка или середняка обидел хоть раз?

— Мы от Ильича обид не видали! — басит мужик. — Только ты-то тут при чем?

Выхватив из кармана мандат, Глеб протягивает его кряжистому мужику.

Подходит верзила, тянется к бумаге. Мужик ловко перехватывает его руку, легко отгибает книзу.

— Погодь… Не лапай!

Прочитав мандат, он раскатисто бросает в толпу:

— Мужики! А ведь верно — Ленин… подписал!..

Слышен удивленный шумок. Кое-кто поворачивается к верзиле.

— Это ты слухи пущал? — спрашивает у него кряжистый мужик.

К верзиле подходит Василий.

— Дай-ка мне твой ножичек!

— На! — отвечает верзила.

От неожиданного удара Василий падает на землю, а верзила, распихивая людей, бросается прочь. Вскочив на ноги, Василий целится в удаляющуюся сутулую спину.

— Василь! — гремит предостерегающий голос Глеба.

Василий послушно опускает винтовку и прикрывает ладонью подбитый глаз.

Доносится сиплый гудок паровоза. Все поворачиваются к станции.

Видны три теплушки, загнанные в тупик, кирпичное здание вокзала, водокачка, у платформы стоит пассажирский состав без паровоза. Вдали из-за деревьев медленно подымается облачко дыма.

Толпа приходит в движение. С криками: «Идет!.. Идет!..» — многие бегут к станции.

Глеб-старший переглядывается с Василием.

— Давай — как условились!

Василий тоже убегает.

К Глебу-старшему подходит кряжистый бородатый мужик, протягивает мандат.

— Ты, мил-человек, зла на нас не имей!.. Всякие тут наезжают — крестьян потрошат… Озверел мужик… Грузи побыстрее… Неровен час — батька Хмель нагрянет! Видал я здесь из его шайки…

К забитой народом платформе, у которой стоит состав без паровоза, медленно подходит поезд.

На подножках вагонов, на буферах, на крышах в разных позах сидят, висят и лежат мешочники.

Поезд еще не успевает остановиться, а с платформы и из состава без паровоза к нему, как на штурм, ринулась ревущая толпа новых пассажиров.

К паровозу подбегает Василий, поднимается по железной лесенке, добродушно кричит, сунув голову в проем будки!

— Гостей принимаете?

Машинист и его помощник — оба пожилые, вислоусые, медлительные, молча рассматривают появившуюся на уровне пола голову Василия.

— Ох ты-ы! — со скрытой усмешкой произносит машинист.

— Верно! — подхватывает Василий. — Отгадал — с Охты я!

— Земляк? — удивляется машинист. — Из Питера?

— А то откуда ж!.. В Парижах не живали!

— Востер ты — я погляжу! — ворчит машинист. — Выкладывай, чего надо, или проваливай, пока я тебя не перекрестил!

— Меня уже перекрестили! — весело гогочет Василий, мигая подбитым глазом, и вдруг говорит серьезно: — А дело такое… Раз ты из Питера — помогай!..

По ступенькам платформы торопливо сбегает начальник станции. Он только что выбрался из толпы мешочников. На ходу поправляет сбитую набок фуражку, одергивает помятую шинель. А сзади кричат:

— Не отправишь — тут же и похороним!

— И креста не поставим!

— И отходную прочитать не успеешь!

Часть мешочников идет с начальником к паровозу.

Машинист выжидательно смотрит на приближающуюся толпу, потом — на второй состав, на три теплушки, загнанные в тупик. Состав без паровоза и теплушки стоят на одной колее.

Начальник станции подходит к паровозу, говорит, задрав кверху хмурое бледное лицо:

— Цепляй второй состав! Да поживей!..

— А второй паровоз даешь? — с усмешкой спрашивает машинист. — Впереди подъем!.. Тебя вместо второго паровоза подцеплять придется!.. Согласен?

Начальник отвечает что-то, но голос его тонет в громких выкриках толпы:

— Цепляй!..

— Цепляй, а то и паровозу и тебе разом пары выпустим!

Машинист еще раз оглядывает второй состав и теплушки.

— Прицеплю!.. Но если что случится — ты ответчик! За подъемом — крутой спуск верст на двадцать!

— Знаю! Цепляй!

Паровоз обдает паром и начальника и толпу. Грохают буфера. Поезд трогается.

С платформы доносится взрыв отчаянных голосов. Там не знают, чем закончились переговоры, и снова бросаются на штурм отходящего состава.

Полным ходом идет погрузка хлеба в вагоны.

Вдоль задней стороны теплушек прохаживается с винтовкой Архип. Лязг буферов заставляет его испуганно повернуться.

Насторожились и бойцы на другой стороне теплушек. Те, кто нес мешки, остановились.

— Василь! — зовет Глеб Прохоров.

Подбегает Василий.

— Это что такое? — спрашивает Глеб, кивнув на удаляющийся состав.

— Не извольте беспокоиться, товарищ командир! Полный порядок! Не подведет!

— Ну, смотри у меня!.. — одобрительно произносит Глеб Прохоров и кричит: — Глебка!

Подходит сын.

— Пойдешь со мной! — говорит отец и командует остающимся: — Поторопись!

Бойцы продолжают грузить в теплушки мешки, ящики, кули.

Паника на станции поутихла. Поезд, миновав стрелку, стал пятиться назад — ко второму составу.

Начальник стоит у дверей вокзала и с облегчением смотрит на сближающиеся вагоны.

К нему подходят Глеб и Глебка.

Начальник делает мученическое лицо и, отчаянно размахивая руками, начинает выкрикивать:

— И не проси!.. И не думай!.. И так грех на душу взял — второй состав заставил прицепить! Куда тут с теплушками еще!

Глеб-старший молча слушает его.

— И не уговаривай! — продолжает начальник. — Не прицеплю — и все тут!.. Э! Эй! Куда?

Последние слова адресуются уже не Глебу, а поезду. Два сцепленных состава, не останавливаясь, продолжают пятиться в тупик — к теплушкам. Люди, облепившие вагоны, снова начинают волноваться.

— Куда-а-а!.. — несется над станцией.

— Куда его черти прут?..

— Бра-а-атцы! — кричит верзила. — Да они нас всех под откос пустят! Поезд перегружен, а тут теплушки еще цепляют!

Долетает перезвон буферов — поезд дошел до теплушек.

Толпа угрожающе гудит…

Сзади теплушек по-прежнему шагает с винтовкой Архип.

С этой же стороны поезда вдоль вагонов идет железнодорожник с молотком на длинной рукоятке. Он выстукивает колеса, заглядывает в коробки букс.

Когда железнодорожник подходит к передней теплушке, на путях появляется благообразный мужик с бородкой. Правую руку он держит за пазухой.

Архип, хмурясь, смотрит на него.

— Стой! Поворачивай оглобли!

Мужик послушно останавливается в пяти шагах, мнется в нерешительности. Архип, не отрываясь, следит за его рукой, засунутой за пазуху. Наконец мужик начинает потихоньку вытаскивать руку. Архип приподымает винтовку. В руке у мужика — кусок сала.

— Баба у меня… больно жалостливая! — сконфуженно произносит он. — Услыхала, что у тебя девять детишек… Снеси, говорит, в подарок…

Мужик, вытянув вперед руку с салом, подходит вплотную к оторопевшему Архипу.

— Стой… как же… это что же… — растерянно бормочет Архип и опускает винтовку.