Читаем О смешении нёбнопалатальных и дентальных в балтийских и славянских языках онлайн бесплатно

Работа представлена кафедрой общего языкознания Санкт-Петербургского государственного университета. Научный руководитель — доктор филологических наук, профессор Л. Г. Герценберг

Так называемое смешение и сходное поведение k, g / t, d в балтийских языках давно замечено лингвистами, при этом оценивалось оно и как чрезвычайно важный, и как совершенно обычный фонетический процесс[1].

В частности, для всех балтийских языков характерен необычный переход *tl > kl, *dl > gl[2], не получивший убедительного объяснения: лтш. aukla ‘веревка’ (<*autla, ср. aut ‘обувать’), лит. auklė ‘портянка’, др.-прус. auclo ‘обороть’; лтш. egle ‘ель’, лит. eglė ‘то же’, др.-прус. addle ‘то же’, ср. праслав. *jedlъ ‘то же’; лит. gerklė ‘горло’, др.-прус. gurcle ‘зоб’, ср. пол. gardło ‘горло’.

Целью настоящей статьи является рассмотрение наиболее важных проявлений данного смешения и сравнение данных балтийских языков с аналогичным славянским материалом.

Переход *tl > kl, *dl > gl, вероятно, имел место еще до появления значительных отличий между балтийскими диалектами, поскольку прабалтийские сочетания *tl, *dl дали один и тот же рефлекс во всех балтийских языках, притом что рефлексы, например *tj, *dj, сильно отличаются (по-видимому, это вообще единственный случай, когда прабалтийское сочетание имеет одно и то же развитие во всех известных балтийских языках). С другой стороны, для прусского возможем двойной вариант (ср. auclo — addle), что, вероятно, отражает некоторые диалектные различия.

При внимательном изучении славянского материала можно обнаружить остатки подобного процесса и здесь, ср. праслав. *jedlъ ‘ель’, словен. jegla ‘сосна’, пол. jodła, jedlina, а также jegła, jagła ‘пихта’, ст.-бел. едла, едлина ‘ель’. Значение, как видим, варьируется по языкам при сохранении общей семы ‘хвойное дерево’, что может указывать на древность перехода в славянском, тем более что сочетание *dl обычно либо сохранялось (у западных славян), либо теряло первый компонент (у восточных и южных славян). Ст.-бел. едла, возможно, является полонизмом, но это не очевидно, так как значение польского jodła и старобелорусского едла не совпадает, а значения праславянского *jedlь и старобелорусского едла тождественны. Отметим однако, что наряду с утратой компонента d, t в сочетаниях *dl, *tl известны переходы *dl, *tl > gl, kl в регионах Пскова и Новгорода, возможно, диссимилятивного характера[3].

Есть основания и для постулирования обратного процесса либо наличия дублетов. Рассмотрим, например, ст.-бел. мдлый (мглый, мкглый) ‘слабый, вялый’, мдлети ‘ослабевать, терять сознание’ — совр. бел. млець и ст.-бел. творидло ‘форма для производства сыра’ — пол. twaróg ‘сыр’.

Фонетические законы белорусского языка устанавливают единственный возможный путь образования: млець < мдлети < мдлый. Поскольку отношения типа мдлети < мглый (мкглый) не могут иметь места, то мглый (мкглый) либо являлся дублетом мдлый и был затем вытеснен последним (возможно, по причине отсутствия производных от него), либо предшествовал ему: мглый (мкглый) > мдлый, т. е. gl > dl.

Так как обозначение для сыра, вероятнее всего, появилось раньше обозначения приспособления для его приготовления, то образование формы творидло можно представить следующим образом: *творог > *творигло > творидло, т. е. опять имеем переход gl > dl. Таким образом, направление воздействия может быть различным, и следует говорить скорее о взаимовлиянии рассматриваемых звуков, хотя первоначальным, по-видимому, был переход *dl, *tl > gl, kl.

Приведенные примеры не очень надежны, так как сочетание dl может быть указанием на то, что слова заимствованы из польского языка. Однако даже если мдлый является заимствованием, это не объясняет наличие дублета мглый. Что касается слова творигло, то обнаружить соответствие в старопольском нам не удалось; кроме того, в данном случае суффиксом является ‑l‑, а не ‑dl‑.

Чередования t // k, d // g могли происходить не только в сочетаниях *tl, *dl, cр. ст.-бел. звадити ‘поссорить’ — звазненье ‘ссора’ (переход g > z гораздо более вероятен для белорусского, нежели d > z, что позволяет предполагать наличие однокоренного с g, ср. совр. бел. звяга ‘ругань, надоедливость’).

Хотя для балтийских языков более характерно направление t > k, d > g, нежели наоборот, обратный переход здесь может иллюстрировать, в частности, прусск. klente ‘корова’, вероятно восходящее к *klenk‑i̯a с переходом kʼ > tʼ, ср. праслав. klęka, klęča ‘тощая, старая корова’ < *klęk‑i̯a[4].

В диалектах латышского языка встречаются формы типа atšķirknis < atšķirtnis ‘отнятый от груди младенец’, vībuokne < vībotne ‘полынь’[5] с переходом t > k, d > g в сочетаниях *tn, *dn и др.

В небольшой части литовских говоров южноауштайтского диалекта, а также в литовских говорах на территории Белоруссии отмечается смешение t // k, d // g перед гласными переднего ряда, например, giena (diena ‘день’), kiltas (tiltas ‘мост’)[6]. Чаще всего направление смешения таково: d > g, t > k. Однако примеров обратного направления, т. е. g > d, k > t, также достаточно много, например: dėlu (gėlių ‘цветов’), telu (keliu ‘путем’).

Часть таких примеров можно объяснить ассимиляцией и диссимиляцией (kakinas < katinas ‘кот’, gegutė > degutė ‘кукушка’), однако большая часть примеров до сих пор не получила объяснения. Т. М. Судник[7] высказала идею о том, что такое смешение является вариацией так называемого дзукавимаса (лит. dzūkavimas): изменением t, d перед i, ie не только в c, dz (как это обычно происходит), но и в k, g. Однако это не объясняет ни изменения в обратном направлении, ни смешения указанных звуков перед другими гласными переднего ряда. Кроме того, если явление действительно восходит к прабалтийской эпохе, ареал его распространения мог быть значительно шире, а значит, то, что в настоящее время это явление сохранилось в «дзукающих» говорах, может быть чистой случайностью.

Можно наблюдать и определенное «смешение» рефлексов t, d и их сочетаний с другими звуками как в балтийских, так и в славянских языках.

С рефлексом *ti̯ совпало, например, преобразование группы *kt перед *i; восстанавливается промежуточный этап *kti > *tti: *noktь > бел. ноч, рус. ночь, укр. ніч, польск., чеш., словац., с‑л. noc, ст.-слав. нощь, болг. нощ, мак. ноќ, серб. ноћ, хорв. noć, словен. noč. Во всех диалектах праславянского языка одинаковый рефлекс получили сочетания *skj и *stj, *zgj и *zdj: писк — пищу, рост — выращиваю. В восточнославянских языках рефлексы сочетаний *tl, *dl совпали с результатами первой палатализации заднеязычных, в западнославянских — с результатами второй. Подобные пересечения рефлексов обнаруживаются и в балтийских языках, ср. лтш. svece ‘свеча’ (праслав. *světja) и лтш. lācis ‘медведь’ (лит. lokys ‘то же’), лтш. cits ‘другой’ (лит. kitas ‘то же’) и латыш. vecs ‘старый’ (<*vetsas).

С другой стороны, наблюдается тенденция к разграничению указанных рефлексов: пол. docent — docenci [ć] ‘доцент — доценты’, но Polak — Polacy ‘поляк — поляки’; piekę — piecze ‘пеку — печет’, но miotę — miecie ‘мету — метет’. Наличием такой тенденции можно объяснить, например, избегание закономерного для белорусского как восточнославянского языка цвяток ‘цветок’ и замену его на кветка, краска ‘то же’, поскольку в противном случае рефлексы в словах цвяток (<*kv) и, например, цвёрды ‘твердый’ ( c, и t > c в латышском c перед глагольным окончанием всегда свидетельствует о k в инфинитиве и т. д.

Своеобразные отношения t // k, d // g можно наблюдать в примерах типа лтш. cieš ‘страдает’ — лит. kenčia ‘то же’ и бел. рушнік ‘полотенце’ — пол. ręcznik ‘то же’. Противопоставление рефлексов š и č в первом случае является результатом развития сочетания *tj, а во втором — палатализации k. В данном примере отношения k, g / t, d выходят за пределы близкородственных языков.

Таким образом, взаимодействие рассматриваемых звуков нередко можно описать в пределах процессов палатализации заднеязычных и йотации и палатализации дентальных. Данные процессы в ходе развития языка могли происходить неоднократно, но для объяснения их взаимодействия следует обратиться к самым первым, т. е. к процессу перехода в прабалтийском и праславянском и.‑е. *kʼ, *gʼ в щелевые и к процессу йотации *t, *d.

Важным здесь является тот факт, что, каким бы образом мы ни восстанавливали ход данных процессов в прабалтийском, их структура оказывается идентична (табл. 1).

Таблица 1

Рефлексы ассибиляции и.‑е. нёбнопалатальных *kʼ, *gʼ и йотации *t, *d в балтийских языках

То есть в обоих случаях в литовском имеем палатализованные шипящие, в латышском — непалатализованные свистящие, в древнепрусском — палатализованные и непалатализованные свистящие.

В праславянском подобной аналогии не наблюдается.

Процесс перехода и.‑е. нёбнопалатальных в щелевые, благодаря своей важности, должен был оказать большое влияние на формирование фонетической системы балтийских и славянских языков; в прабалтийском, как видим, это влияние более ощутимо. Возможно, изменение и.‑е. нёбнопалатальных оказало меньшее влияние на систему праславянского консонантизма по системным причинам, поскольку для праславянского мы имеем, в сущности, отношения t, d и k, g, h (каково бы ни было происхождение этого h), а не t, d и k, g, что не позволяет аналогии действовать до конца. Кроме того, причиной может являться разное время йотации сочетаний *tj, *dj (хронологическая разница в ассибиляции и.‑е. нёбнопалатальных маловероятна).

Для праславянского данный процесс, безусловно, представляет собой позднее явление, о чем свидетельствуют совершенно разные рефлексы для разных славянских языков, в то время как для других аналогичных процессов рефлексы совпадают. В прабалтийском ситуация не столь очевидна. С одной стороны, в балтийских языках рефлексы также различны. С другой стороны, типологические данные свидетельствуют, что если в языке отсутствуют палатализованные, то йотация согласных не приводит к образованию таковых. В литовском языке исключительно *tj, *dj развились в аффрикаты, в то время как остальные сочетания согласных с j дали палатализованные[8]. Это может означать, что во время воздействия j на *t, *d палатализации в литовских диалектах еще не существовало и тогда сочетания *tj, *dj начали преобразовываться раньше других. В этом случае большее влияние перехода и.‑е. палатальных в щелевые на процесс йотации *t, *d именно в прабалтийском закономерно.

С другой стороны, даже если в цепи изменений прабалтийского консонантизма ассибиляция нёбнопалатальных и йотация *t, *d находились рядом, это не объясняет полную структурную идентичность их рефлексов, ведь в любом случае между этими процессами должно было пройти много времени: с ассибиляции нёбнопалатальных развитие прабалтийского консонантизма начиналось, а йотация *t, *d происходила уже в те времена, когда различия между балтийскими диалектами были достаточно существенными. Возможно, на структурное сходство протекания указанных процессов повлияло как раз смешение t // k, d // g, которое должно было существовать уже на начальных этапах развития прабалтийского консонантизма. По-видимому, это был очень важный процесс, повлиявший на дальнейшие фонетические процессы и изменения; важность его обусловлена и широтой ареала, и древностью. Это смешение могло быть причиной сходства рефлексов ассибиляции *kʼ, *gʼ и йотации *t, *d. В праславянском подобное смешение не оказало значимого воздействия, во-первых, потому, что между указанными явлениями произошли другие, более важные для системы праславянского консонантизма, изменения, во-вторых, смешение, по-видимому, не имело столь широкого ареала распространения, как это было в прабалтийском. Можно даже предположить, что в праславянском это не было самостоятельным явлением, но возникло под влиянием балтийских диалектов.

Смешение t // k, d // g — одно из наиболее древних явлений в развитии прабалтийского консонантизма и примечательно тем, что, во-первых, следы его существования обнаруживаются в латышских и литовских говорах до сих пор, во-вторых, тем, что проявления его одинаковы в литовском, латышском и древнепрусском (в этом отношении данное явление является уникальным), наконец, это явление, по-видимому, оказало значительное влияние на развитие прабалтийского консонантизма (чем объясняется удивительное структурное сходство рефлексов ассибиляции индоевропейских нёбнопалатальных и йотации дентальных в балтийских языках). Что касается аналогичного смешения в праславянском, то оно могло проникнуть в праславянский из прабалтийского либо явиться следствием некой общей балто-славянской тенденции, которая могла возникнуть и до отделения праславянского и прабалтийского из праиндоевропейского.