Читаем Жена Пилата, или Тайна прокуратора онлайн бесплатно

Журналистика — прекрасная профессия. Она позволяет мне совать нос везде и всюду, рыться в исторических документах, старых газетах и письмах. Представляется возможность задавать любые вопросы кому угодно. Чаще всего я получаю ответы, которые можно подкрепить беседами с другими людьми или проверить их, сопоставляя с известными фактами. С пятнадцати лет, когда я начала работать на журналистском поприще, я только и делала, что выуживала информацию о том, кто, что, почему и как.

В силу своей любознательности от репортажей я перешла к описанию портретов и жизненного пути людей. Результатом нескольких интервью и архивных исследований стали такие произведения, как «Пылкий пилигрим» — повествование о драме, пережитой археологом Элмой Рид в 1920-е годы, «Свидетель войны» — рассказ о военном корреспонденте, лауреате Пулитцеровской премии Мэгги Хиггинс, и «Приключения экстрасенса» — история жизни современной ясновидящей Сильвии Браун.

Биограф должен быть детективом, писателем и историком. Я начала работать над романом «Жена Пилата» четырнадцать лет назад, как и над другими книгами, с исследования. Для этого снова пришлось взяться за учебу. Трудно переоценить сведения, полученные за шесть лет на отделении древней истории Стэнфордского университета. Замечательные педагоги раскрыли передо мной мир Рима и Иудеи, каким он был в I веке н.э. Обогащенная знаниями по истории, искусству, философии, литературе, архитектуре и мифологии тех времен, я затем посетила Италию, Турцию, Египет и Святую землю и познакомилась с памятниками старины.

А как же Клавдия Прокула? Она родилась, мечтала, умерла. Неужели больше ничего не известно о призрачной жене Понтия Пилата? Впервые я почувствовала себя стесненной в рамках обычного биографического жанра. Вскоре стало ясно, что мне предстоит проникнуть в менее знакомый мир воображения. И как только я окунулась в него, один за другим стали приходить ответы на вопросы, всегда интересовавшие меня как репортера. Медленно, почти робко, появилась Клавдия, дав мне возможность рассказать историю ее жизни.

Прежде всего должна признаться: я не была там, где произошло распятие. Если вы ждете от меня подробностей трагического события, то напрасно. Я приложила немало усилий, чтобы не допустить этого-, и, конечно, рассказала Пилату, какой мне приснился сон. Ничего не зная о подлинных событиях, некоторые считают меня героиней. Сейчас Иисуса, рожденного Марией, называют Богом или по крайней мере Сыном Божьим.

В те дни Иерусалим бурлил как кипящий котел. Пилат не позволил бы мне присутствовать на публичной казни. Но какое значение имеют запреты? И разве остановят меня какие-нибудь опасности, если я на что-то решилась? По правде говоря, не хотелось видеть, как в предсмертной агонии мучается человек. Кем он был на самом деле, я не знаю до сих пор. Некоторые евреи видели в нем мессию, а священники обвиняли его в том, что он возмущает чернь. Если их народ не нашел согласия между собой, то как мы, римляне, могли об этом судить?

Я прекрасно помню Пилата в те дни: как светились его голубые глаза, каким ясным и проницательным умом он обладал! Мы были уверены, что Иудея — лишь начало его блистательной карьеры. Однако Исида распорядилась иначе.

Сюда, в Галлию, нас привел увиденный мной сон. Да, они, как и прежде, одолевают меня. В отличие от других этот сон вызвал приятные ощущения. Мне приснилось, будто я снова в Монокосе, небольшой деревушке на берегу Средиземного моря, будто я маленькая девочка, беззаботная и беспечная, плескаюсь в волнах, строю песочные замки, и Германии здесь, рядом, смотрит на меня, как раньше, а легкий ветер покачивает гребешок из перьев на его шлеме. Я проснулась с мыслью, что в Монокосе нам будет хорошо.

Воспоминания, нахлынувшие на меня здесь, приносят утешение. Часто, когда я сижу на солнце, а у ног плещутся волны, я вспоминаю те дни и произошедшие в последующем события. Сейчас у меня гостит внучка Селена. Она приплыла вчера на римском судне.

— Расскажи мне все, как было, — упрашивала она. — Ничего не скрывая.

Поначалу эта идея показалась мне абсурдной. Стоит ли ворошить прошлое?.. Дни проходят, ветер с моря несет прохладу, ночью слышится шум прибоя. Селена придет ко мне завтра. Я готова начать свой рассказ. Настало время поведать, что случилось. Все по порядку.

Не так-то просто иметь двух матерей. Первая, давшая мне жизнь, — Селена—небольшого роста, темноволосая и очень женственная. Вторая — ее кузина Агриппина, высокая, с рыжевато-каштановыми волосами, доводилась внучкой императору Августу.

Мой отец командовал войсками во время покорения рейнских племен и подчинялся лишь мужу Агриппины — Германику, предводителю похода и законному преемнику императора. Мы с сестрой Марцеллой подрастали, живя то в одном армейском лагере, то в другом, и часто наведывались к Агриппине, относившейся к нам как к дочерям. Она обожала сыновей, но все дни они проводили с наставниками, обучавшими юношей владению мечом, копьем, секирой и щитом. А мы, девочки, находились полностью под ее опекой, и она распоряжалась нами как ей заблагорассудится.

В десять лет мне наскучила бесконечная болтовня старших сестер. Кто из военачальников самый красивый? Какая стола самая изящная? Какое это имеет значение?! Когда я читала Сапфо[1], Агриппина вырвала свиток из моих рук. Глядя на меня в лучах утреннего солнца, она пришла в восторг от моего профиля.

 — Твой нос, как у настоящей патрицианки, но эти волосы!

Агриппина схватила со стола золотую расческу и стала то так, то сяк укладывать их. Затем, настойчивым движением руки заставив меня сидеть прямо, она принялась стричь волосы. Рабыни быстро подмели густые локоны, упавшие на пол.

— Ну вот! Так гораздо лучше. Подними выше зеркало, — сказала она Марцелле. — Пусть посмотрит на себя сзади и сбоку.

Агриппину, уверенную в собственной правоте, всегда переполняли идеи. Я взглянула на Марцеллу, кивнувшую в знак одобрения. Непослушные волосы укрощены, подстрижены, зачесаны назад и перевязаны лентой так, что они ниспадают каскадом.

Агриппина внимательно окинула меня взглядом:

— Ты в самом деле очаровательна, нет, не красавица, как Мар-целла, но все же... — Она снова посмотрела на мою сестру: — Что и говорить, ты — настоящая роза, а Клавдия... Кто же у нас тогда Клавдия?

Она стала доставать из комода и перебирать какие-то платки, ленты.

— Ну, так и есть! Как это мне раньше не приходило в голову? Ты — наша маленькая колдунья, робкая, неземная. Твой цвет — чистый пурпур. Носи его всегда!

«Носи его всегда!» Агриппина любила повелевать. Куда денешься от ее напора? Мама пришла в ярость.

— Эти локоны были у тебя с младенческих лет! — гневно набросилась она на меня, когда я вернулась домой в пурпурной тунике, украшенная цветами, платками и лентами.

Так у них происходило все время, а я оказывалась как между двух огней.

Но по сей день я обожаю пурпурный цвет и горжусь своим профилем.

Всегда кто-нибудь считал своим долгом и обязанностью навязать мне свою волю. Вне всякого сомнения, это — мои отец и мать, а также Германии и Агриппина; их я называла дядя и тетя. Моя сестра Марцелла, будучи старше меня всего на два года, пыталась показать свое превосходство, меня поучали и наши богатые кузины Юлия и Друзилла, их братья Друз, Нерон и Калигула. Калигула не упускал случая, чтобы подразнить меня или устроить какую-нибудь каверзу. Он любил засунуть язык мне в ухо и только смеялся, когда я давала ему оплеуху. Неудивительно, что я хотела иметь своих друзей.

Вероятно, в то безмятежное время я обнаружила у себя способность предвидения. Уже в детстве я часто знала, что к нам кто-то идет, еще до того, как раб сообщал о прибывшем. Это происходило вполне естественно, и я не понимала, почему другие удивляются и думают, будто я их разыгрываю. Поскольку такая прозорливость казалась мне пустяком и редко приносила пользу, я не придавала ей особого значения.

Другое дело сны. Они начали одолевать меня, когда мы жили в Монокосе, небольшом городе на юго-западном побережье Галлии. Иногда стоило мне закрыть глаза, сразу же появлялись различные видения, какие-то обрывки снов. Я мало что помнила и еще меньше понимала, но всегда просыпалась с вызывающим дрожь чувством нависшей опасности. Ночные видения становились все более частыми и захватывающими. Я боялась засыпать и долго лежала в темноте, не смыкая глаз. В десять лет мне приснился сон, ужаснувший меня настолько, что я не могла забыть его и последовавшие затем события.

Мне приснилось, будто я нахожусь в дремучем лесу, куда не проникали лучи солнца. Мокрые листья хлестали меня по лицу, и я, дрожа от холода, вдыхала влажный запах тления. Я тщетно пыталась вырваться из объятий кошмарного сна, но он держал меня, как узника в заточении. Странные, вселявшие страх люди окружали меня, распевая что-то непонятное. Когда они плотным кольцом стали надвигаться на меня, я увидела на них доспехи легионеров — не такие, как у наших воинов. Их лица перекосила злоба и ненависть. Вперед вышел здоровенный детина, страшенный, с изъеденным оспой лицом, а за ним плелся волчонок. На призывные выкрики верзилы толпа отозвалась громким гиканьем, эхом прокатившимся по темному лесу. Громила выхватил меч и наклонился к волчонку, доверчиво тершемуся у его ног. Одним махом он пронзил ничего не подозревающее животное. Волчонок завизжал, или это была я, закричавшая во сне? В последний момент волчонок превратился в моего дядю. Милый моему сердцу Германии умирал у моих ног.

Отец и мать стали успокаивать меня, но я не могла выбросить из головы ужасную сцену.

— Германика хотят убить, — задыхаясь, прошептала я. — Вы должны спасти его.

— Обсудим это завтра, любовь моя, — сказал отец, нежно поглаживая меня по голове.

Но утром разговор не состоялся. Родители не сочли кошмарный сон ребенка основанием для беспокойства за жизнь полководца. Спустя два дня, когда была получена весть об угрозе бунта в Германии, я видела, что они обмениваются встревоженными взглядами.

В те дни я любила уединяться в укромном местечке среди скал на берегу моря. Во время отлива я пробиралась туда, где меня могли видеть только крошечные морские существа. Вот там и нашел меня Германии. Он лег передо мной на камни, так что мы оказались лицом к лицу.

— Итак, среди нас есть колдунья, — произнес он.

Я отвернулась.

— Отец не придает этому значения.

 — Я отношусь к твоему сну со всей серьезностью и прислушаюсь к этому предостережению. — Рукой он коснулся моего плеча. В карих глазах Германика засветилась улыбка. Он ближе придвинулся ко мне и заговорил серьезным тоном, как со взрослой: — Мы все отправляемся в Германию. Агриппина намерена своим присутствием поднять моральный дух у воинов в этом злополучном уголке империи. Одному Юпитеру известно, что за причина у тамошнего легиона восставать. У некоторых из них родились дети, которых они никогда не видели...

Он умолк.

Что произошло? Я вопросительно посмотрела на него. По красивому, склонившемуся надо мной лицу пробежала тень. Между бровями пролегла складка. Я робко положила свою ладонь в руку Германика. Он улыбнулся:

— Тебе нечего тревожиться, крошка. Все обойдется, вот увидишь. Агриппине нужна спутница. Я попросил Селену сопровождать ее. Поскольку мои дети тоже едут, почему бы вам с сестрой не составить им компанию?

Мама негодовала. В домашнем кругу она называла Агриппину взбалмошной и безрассудной.

— Пускаться в такое путешествие на седьмом месяце беременности! — возмущенно говорила она отцу, не подозревая, что я наблюдаю за ними из алькова. Ее лицо подобрело, когда она обняла его за плечи. — По крайней мере я буду с тобой, не придется сидеть дома и дрожать от страха. Я беспокоюсь больше всего о девочках. Как мы можем оставить их, когда Агриппина берет с собой своих дочерей и устраивает из этого фарс?

Я обвела взглядом знакомую комнату, будто оказалась в ней впервые. Стены темно-красные с глянцевым блеском. Отец видел такие в Помпеях, и они ему очень понравились. Желая сделать ему приятное, мама решила покрасить стены в такой же цвет и настойчиво добивалась от маляров, чтобы они подобрали соответствующий тон краски. В нишах — бюсты предков. Своеобразную живописность и выразительность придавали убранству комнаты сувениры, привезенные из разных мест. В ней стояли кушетки с красочными покрывалами и ярко-зелеными и пурпурными подушками, на стенах развешаны гобелены. Мама создала райский уголок в армейском лагере, и мне не хотелось покидать его.

Я сидела с мамой, Агриппиной и другими девочками в запряженной лошадьми повозке, а мой гнедой Пегас плелся сзади на привязи. Мы играли в слова, чтобы скоротать время. Агриппина бодрым голосом снова и снова повторяла, что все идет хорошо. Мама говорила тихо и бросала на Агриппину сердитые взгляды. В конце концов им надоело играть, и, дав нам свитки, они стали шептаться между собой. То, что я услышала, потрясло меня: мятеж неизбежен. Что теперь делать Германику?

Виноградники и пастбища Галлии сменились густыми лесами Германии. Кусты царапали по бортам повозки. С веток деревьев за нами следили вороны. В высокой траве сновали кабаны. Я слышала волчий вой. Даже в полдень сквозь листву едва пробивались солнечные лучи, и мне казалось, будто мы на дне пропасти. Мои двоюродные братья Друз и Нерон, ехавшие на лошадях рядом с Герма-ником, часто поворачивались к отцу с напряженными лицами, а он ободряюще кивал им. Калигула скакал впереди, замахиваясь мечом на тени.

Дни шли за днями, а проводники продолжали вести нас по заросшим тропам. Колонна пеших солдат, по двое в одном ряду, извивалась подобно гигантской змее под кронами деревьев. Наигранная веселость мамы и Агриппины пугала меня больше, чем лес. Я настояла на том, чтобы ехать на Пегасе рядом с Друзом, а гадкий Калигула отпускал ехидные шутки.

Поход через Галлию и по лесам Германии продолжался месяц. Наконец мы добрались до лагеря восставшего легиона. Навстречу нам, не произнося ни слова и озираясь по сторонам, вышли несколько бородатых легионеров. Мы не увидели ни одного офицера. Германик соскочил с лошади. Он выглядел спокойным и даже немного беспечным. Дав знак солдатам отойти назад, он один приблизился к вышедшим людям. Губы отца были плотно сжаты, рука лежала на рукоятке меча.