Читаем Бунт машин — Фантастический роман онлайн бесплатно

На двери была надпись: «Входите без стука».

Нажав ручку и толкнув дверь, вы оказывались лицом к лицу с Брассер-д’Аффером[1]. Это был бритый человек неопределенного возраста, с маленькими пронизывающими глазками и четырехугольным подбородком. Сидя за своей конторкой, он внимательно оглядывал вас, когда вы входили в контору.

Направо от него помещался телефон, налево — часы; перед ним лежал блокнот, а вокруг него — папки. Он не любил лишних слов. Его девизом было: сжатость, точность, решительность, действие.

В это утро г. Брассер-д’Аффер, не обращая внимания на игривые лучи апрельского солнца и на уличный шум, в промежутке между двумя разговорами по телефону знакомился с делом, которое он собирался начать. Чтобы достать кое-какие документы из конторки, он поднял голову. В эту минуту дверь отворилась и вошел субъект неказистой наружности. Его худоба и бледность, поношенная куртка, небрежно завязанный галстук, невыутюженные брюки и плохо вычищенные ботинки доказывали, что он принадлежит к классу неимущих. Брассер-д’Аффер, приняв его за посыльного, протянул руку.

— Ну, живее, давайте, — произнес он. — От кого?

— От меня самого, — улыбнулся пришедший.

Брассер-д’Аффер нахмурил брови. Незнакомец продолжал:

— Вас смущают моя худоба и мой более чем скромный костюм. Прошу извинить меня и за то и за другое. Я веду такой образ жизни, что потолстеть никак не могу, а что касается костюма, то я не кокетлив. Но думаю, что если бы я стал заниматься коммерческими делами, то у меня в настоящее время был бы в руках капиталец не меньше вашего.

— А пока что, и раз у вас нет своего капитала, вы надеетесь кое-что урвать у меня, — с иронией прервал его Брассер-д’Аффер. — К сожалению, друг мой, я недолюбливаю попрошаек.

— Я не попрошайка, — запротестовал неизвестный. — Посмотрите на меня, на мое лицо, на глаза, разве в них есть хоть тень попрошайничества?

В самом деле, у него был большой открытый лоб, ясные глаза.

— В чем же дело? — уже с некоторым любопытством спросил Брассер-д’Аффер.

— Я — секретарь Союза машин.

— Ах, черт побери, — воскликнул Брассер-д’Аффер. — Только этого еще недоставало, — и он троекратно нажал кнопку электрического звонка.

— Нет, нет, я не сумасшедший, будьте покойны, г. Брассер-д’Аффер. И смею вас заверить, что намерения у меня самые мирные. Вы не найдете у меня ни кастета, ни дубины, ни браунинга. Я явился к вам как посол, или лучше сказать, как делегат от котлов, приводных ремней, токарных и столярных станков, пил и всяких других машин, изнывающих на принадлежащих вам фабриках и заводах. Вам кажется странным, что машины выражают свою волю? Вы, конечно, никогда не подозревали, что они обладают ярко выраженной личностью, характером, темпераментом; вы ничего не знаете об их уме, впечатлительности, об их капризах, о способности быть сострадательными, о размышлениях, которым они предаются в те часы, когда им не надо задыхаться, стонать, обливаться потом для того, чтобы наполнять деньгами ваши сундуки. Машина — есть машина, — так думаете вы, ваши соседи, ваши…

Появление лакея-гиганта прервало оратора.

— Проводите господина, — приказал Брассер-д’Аффер.

«Секретарь Союза машин» сделал протестующий жест, но хозяин дома поспешил выйти из комнаты. Лакей шагнул вперед и схватил посетителя за шиворот.

— Я уйду и сам, оставьте меня, — тихо, но внушительно произнес гость. — Я уйду, но ваш хозяин раскается в том, что не выслушал меня до конца, раскаются и все остальные хозяева. Пусть на них всех падет ответственность за то, что произойдет… Да не толкайте же меня так, вы видите, я ухожу.

Спровадив «секретаря», лакей направился с докладом к Брассер-д’Афферу; по дороге он подобрал маленький бумажник, оброненный посетителем во время борьбы. В бумажнике лежали: фотография владельца, три листка, исписанных алгебраическими формулами и несколько визитных карточек, на которых значилось:

Homo[2]

— Эта скотина заставила меня потерять целых одиннадцать минут, — пробурчал Брассер-д’Аффер, — и, усевшись снова между телефоном и часами, углубился в изучение проекта, начав с того места, где он остановился, когда его прервали. Недаром его девизом было: сжатость, точность, решительность, действие.

Молодая девушка распахнула окно и тотчас же поддалась очарованию пробуждающейся весны. Как радостно было кругом! Легкий голубоватый туман покрывал тонкой пеленой деревья; капли росы казались алмазами, рассыпанными на изумрудных лужайках. При этом чудесном освещении, при этом теплом веянии душистого ветерка не хотелось вспоминать о вчерашнем холодном ветре, о канувшей в лету суровой зиме. Пели дрозды; кружившиеся в воздухе ласточки приветствовали своим нежным щебетанием большой город, непрерывно гудевший, как огонь в кузнице.

Облокотившись на перила балкона, девушка упивалась весной, улыбаясь ей, как любимой сестре. Внутри ее все ликовало. Ах, какое счастье жить, дышать, чувствовать себя молодой среди обновленной природы. Минуты казались ей мгновениями и каждое из них приносило с собой новую неизведанную радость.

— Мадемуазель, вот вам почта, — услышала она голос своей компаньонки.

Приветливо кивнув головой и поблагодарив улыбкой, она взяла протянутую ей кипу писем и газет. Это повторялось ежедневно, в один и тот же час.

Компаньонка сказала:

— Засыпали вас приглашениями. Скоро вся неделя будет заполнена. Не забудьте, что сегодня днем мы должны посетить выставку кружев, затем салон аквафортистов; мы приглашены также на чай; вечером же предстоит генеральная репетиция.

Девушка поправила свои волосы.

— А кроме того? — спросила она с гримаской.

— Утром теннис.

— Нет.

— Вы не пойдете?

— Нет.

— Почему?

— Потому, что слишком много солнца, синевы, блеска. Я хочу одиночества.

— Но ваши поклонники…

— Мне надоели эти господа, у которых головы набиты соломой…

— Если бы они вас услышали…

— Я им не раз говорила это и в глаза.

— О!

— Даю вам слово.

— И тем не менее они продолжают за вами ухаживать?

— Да ведь им нужны деньги моего отца, а не я… Ах, как они все мне надоели. И как надоели все эти поездки по магазинам, выставкам, эти танцевальные вечера, репетиции, концерты! Всегда одинаково, всегда одно и то же. Отвратительно и страшно скучно.

От удивления компаньонка даже побагровела.

— Вы никогда раньше так не говорили, — наконец произнесла она.

— Вероятно, потому, что я сегодня особенно сильно чувствую весну, — улыбнулась девушка. — Весна пробуждает во мне жажду свободы, чистого воздуха, деревенского простора, цветов, но не тепличных, травы, но не подстриженной, как в английских парках. А на вас разве не действует весь этот чарующий блеск весны? Неужели вы еще не устали от зимних визитов и церемонных поклонов… Ах, я хочу попросить папу купить нам домик где-нибудь в глухой провинции, если можно — на берегу речки и вдали от железной дороги. Я буду носить там шляпу из грубой соломы и деревянные башмаки… Вы не можете себе представить, моя дорогая, как тяготят меня город и светская жизнь. Я не могу больше выносить окружающей нас толпы раскрашенных фигляров, и мне хочется бежать от них.

— Вы сумасбродка, — ласково пожурила девушку ее компаньонка. — Конечно, нет ничего удивительного в том, что сегодня вам хочется гулять, а не сидеть взаперти. Но жаловаться на свою судьбу, когда вам еще не минуло 22 лет…

Возмущенная снисходительным тоном компаньонки, девушка вспылила:

— Я не жалуюсь на судьбу. Я возмущаюсь потому, что вижу вокруг себя только напыщенность, ходульность. И потом, что значит «не минуло 22 лет»? Разве двадцатидвухлетние глаза видят иначе? Разве двадцатидвухлетнее сердце не так же бьется? Меня забавляют люди, воображающие, что мудрость приходит вместе с морщинами, и я едва удерживаюсь от смеха, когда они с высоты своего величия называют меня девчонкой. Ну, да, я — девчонка, и я хотела бы быть еще моложе и еще шаловливее.

— Ну, шаловливости вам сейчас не занимать стать, — заметила компаньонка. — Однако, я согласна признать, что в одном вы правы: действительно, последнее время мы порядком измотались и ваши нервы расшатались. В этом отчасти и моя вина. Но я надеюсь, что летом мы отдохнем. О планах на лето мы еще поговорим, а сейчас извините меня, — я должна пойти распорядиться на кухню.

Повернувшись лицом к закрывшейся двери, Гамина[3] пожала плечами. Она поняла, что исповедалась перед человеком, ее не понимавшим.

Выросшая без матери, она научилась прекрасно разбираться в окружавшей ее обстановке и часто в ее смехе сквозь веселость проскальзывала ирония. Будь она некрасива и бедна, она стала бы бунтовщицей и революционеркой. Но красота и богатство не позволяли развиться этим ее чертам.

Гамина распечатала и бегло пробежала письма, принесенные компаньонкой. Ничего интересного. Развернула газеты: политика, происшествия, — как все это банально, глупо, ничтожно. Весна, забытая во время разговора, снова предстала перед ее взором, и снова сердце ее наполнилось безмерной радостью. Весна не обманет… Какая красота, какое очарование! Легкий туман рассеялся, синева небес стала еще гуще, там и сям распустились новые цветы. Откуда-то издали доносился звон полуденного колокола.

Гамина прошла в столовую, где уже сидел ее отец.

— Здравствуй, Гаминочка, — обратился к ней Брассер-д’Аффер, — позволь тебе представить г. Трепидекса; он будет завтракать с нами. Г. Трепидекс, это моя дочь…

Молодой человек, которого Гамина сначала не заметила, потому что он сидел в кресле за дверью, быстро встал и поклонился.

— Я очень рад, мадемуазель, — пробормотал он. — Смею надеяться, что вы окажете нам честь и примете наше предложение, о котором я только что говорил вашему отцу…

— За стол, за стол, — улыбнулся Брассер-д’Аффер, — вы расскажете обо всем за завтраком, мой друг. Я страшно голоден.

Вошла компаньонка, и все уселись за стол. Сделав глоток вина, Трепидекс начал.

— Как известно вашему отцу, я состою президентом «Клуба неистовых». По моей инициативе организуется «Неделя безумств». Вы представляете себе, в чем она будет заключаться? Всевозможные спортивные состязания и гонки, так сказать, завоевание пространства. Словом, мы вызовем к жизни все волевые импульсы, всю энергию наших членов и гостей и в то же время устроим грандиозную выставку, покажем последние достижения в области техники, которыми вправе гордиться люди нашего времени.

В качестве одного из «людей нашего времени» Трепидекс выпятил грудь и окинул своих собеседников взором, полным уверенности. Глаза его блестели, ровные белые зубы сверкали из под небольших подстриженных усов; он ждал восклицания, знака одобрения…

«Что касается тебя, — подумала про себя Гамина, — ты принадлежишь к людям, говорящим, как заведенная машина».

Компаньонка покачала головой; Брассер-д’Аффер пробормотал:

— Великолепно, великолепно!

Трепидекс продолжал:

— О наших празднествах будут долго говорить, уверяю вас. Я мечтаю о воздушных и подводных балах на гигантских аэропланах и подводных лодках; у нас будет оркестр из 3000 человек, и звуки его будут передаваться по радио; специальные аппараты зафиксируют отдельные моменты, и главные газеты всех стран моментально их воспроизведут, так что весь земной шар станет свидетелем наших увеселений. Конечно, выполнение нашей идеи потребует предварительной подготовки. Мы должны будем привлечь к сотрудничеству с нами инженеров и финансистов. Ведь понадобятся дополнительные провода для передачи электрической энергии, придется построить трибуны, понтоны, набережные, оборудовать питательные пункты, наконец, надо будет перевозить, кормить, дать приют огромным толпам людей. Ваш отец, восхищенный нашим проектом, рассмотрит его с коммерческой точки зрения и составит нам смету. Он, я надеюсь, возьмет на себя всю практическую и техническую сторону дела, и это позволит мне отдаться художественной стороне, быть руководителем этой сферы, стать королем праздника, как говорят мои друзья по клубу. Они единогласно наградили меня скипетром и короной, и я не мог отказаться, чтобы не обидеть их. И вот теперь его величество снисходит до просьбы: нам нужна королева… Я подумал о вас, мадемуазель.

— Да, господин Трепидекс подумал о тебе, — подтвердил, просияв, Брассер-д’Аффер.

Гамина не шевельнулась. Трепидекс продолжал:

— Звание королевы принесет вам необыкновенную славу; ваш портрет появится во всех больших газетах и журналах… Вы согласны, правда?

— Я должна обдумать ваше предложение, — ответила Гамина.

Трепидекс, удивленный колебанием Гамины, решил, что в ней говорит скромность.

— Ну, разумеется, мадемуазель, — объявил он, — я подожду, хотя, сказать откровенно, мы очень торопимся. Ведь может так случиться, что какой-нибудь другой клуб воспользуется нашей идеей и опередит нас. А это будет ужасно.

— Катастрофично! — подтвердил Брассер-д’Аффер.

Но молодую девушку не испугала возможность катастрофы.

Трепидекс еще несколько раз возвращался к своему предложению, но по-прежнему безуспешно.

— Ну, ты довольна? — спросил Брассер-д’Аффер Гамину, когда Трепидекс ушел. — Ты будешь блистать в свете… Поцелуйте меня, ваше величество.

Отец был в восторге. У этого человека были две страсти — дочь и деньги. Черствый эгоист, разоритель людей, не останавливающийся ни перед какими препятствиями, употреблявший все усилия на то, чтобы добиться наживы, увеличить свой доход; то волк, то шакал, действующий с одинаковым успехом и в открытую и из засады, — Брассер-д’Аффер дома превращался в добродушнейшего папашу, нежного обожателя своей девчурки.

С первых же дней вдовства он перенес свою любовь на ребенка. Ее слабость, невинность, чистота смягчали его жесткость и наполняли его сердце нежностью и гордостью, не говоря уже о том, что отдых около ребенка восстанавливал силы дельца, необходимые ему в погоне за наживой.

С течением времени девочка превратилась в девушку, почти в женщину; всюду, где она появлялась, ее красота производила впечатление; молодые люди увивались около нее; до отца долетали отзвуки то восхищения Гаминой, то зависти к ней. Вскоре ему стало этого мало: тщеславие заставляло его стремиться к головокружительному, всех затмевающему успеху. В то же время радость его постоянно омрачалась страхом, что недалек тот день, когда дочь покинет его ради того, кого она назовет своим мужем…

Гамина обвила руками шею отца и поцеловала его. Брассер-д’Аффер прошептал:

— Я тоже очень доволен. Ты меня насмешила фразой — «я должна обдумать». Кокетка. Я сейчас протелефонирую Трепидексу…

— Да, чтобы сказать ему, что я отказываюсь.

Брассер-д’Аффер отшатнулся от Гамины.

— Отказываешься? Быть не может.

— Отказываюсь, — повторила дочь.

— Но почему?

— Потому…

— Трепидекс тебе не нравится?

— Нет, нет…

— Так в чем же дело?

— А в том, что все эти «безумства неистовых» меня ничуть не прельщают. В этом все и дело.

— В этом все и дело? — переспросил Брассер-д’Аффер. — Не понимаю.