Читаем Смерть от любви (сборник) онлайн бесплатно

Был у нас в кино такой замечательный актер, которого очень любил народ, – Пётр Алейников. С возрастом перестал он сниматься и стал ездить по разным площадкам с выступлениями перед зрителями со сцены, читал стихи. Приезжает, например, в какой-нибудь дом культуры в посёлок городского типа, гримируется, пьёт чай, а его устроители вечера спрашивают: «А что читать будем, Пётр Мартынович?» – «А какой у нас нынче праздник?» – отвечает вопросом Алейников. – «Восьмое марта», – говорят. – «А какая у нас аудитория?» – «Швейная фабрика, швеи-мотористки, незамужние в основном». – «Ну, тогда, – говорит, немного подумав, артист, – поэму Твардовского «Ленин и печник»». В другой раз и в другом месте вдругорядь: «Какое событие?» – «День рыбака!» – «А где мы?» – «Дворец культуры торгового флота!» – «Ну, тогда, наверное, прочитаем им «Ленин и печник»»… И так-то вот почти всегда на том и договаривались.

Это я к чему? За двадцать лет моей работы во ВГИКе доводилось мне читать лекции по режиссуре, монтажу, а иногда и по драматургии – самым разным категориям учащихся. Даже абитуриентам-иностранцам, которые еще не знали языка, или студентам МАИ, которые читать не могут, только смотреть и считать. Были и операторы, и художники, и продюсеры, и сценаристы-заочники, не считая самих режиссеров. И что же? А то, что почти всем им и почти всегда я на первом же занятии, если не на втором, показывал в обязательном порядке самую любимую мною короткометражку 60-х годов, работу Михаила Кобахидзе «Зонтик». Самую универсальную для всех категорий, как лично я считаю, и жизнь это всегда подтверждала. «Какой у нас нынче контингент?» – спрашиваю я механика. «Нынче у нас художницы!» – «Тогда заряжай им «Зонтик»!»

Потом просят второй раз показать. А которые слов не понимают – так там слов и нет вовсе, как в великом немом было. Михаил Ильич Ромм, мой мастер, за это называл кино самым интернациональным из искусств. Кстати, дебютант из Грузии так и понимал одну из своих задач: восстановить достоинство кинематографа, как искусства прежде всего визуального, образного. Хотя я понимаю, что образы есть и в музыке, но изображение – всё есть образ, по определению, так же, как и сам Человек. Да дело даже не в этом, «не в гусях». Фильм Кобахидзе и мудр, и добр, и красив – это шедевр подлинного гения. И именно поэтому так горько, что несправедливо обошлись с ним, нет, не судьба, не суд Божий, а безбожные люди. И вот мне захотелось чуть-чуть \в искусстве всё на «чуть-чуть»\ восстановить историческую справедливость.

Обычно, или часто, когда делают обложку книги о кино, то иллюстрируют её кадрами из классических фильмов: обезумевший матрос с «Броненосца «Потёмкин»» или лиричный Чаплин с белой розочкой в зубах, или Софи Лорен, на худой конец… Или Самойлова, снятая через решётку в ракурсе… Я же, мы же попросили разрешения у Мастера использовать кадры его картины в живописном исполнении художника Андрея И. Ларионова. Нана Петровна Кавтарадзе попросила, та самая, что снималась у Михаила в другом его безсмертном фильме «Свадьба».

Режиссёр дал свое согласие, и вот его зонтик снова полетел над миром, а его герои снова потянулись за ним как за мечтой, или синей птицей, или самим счастьем, которое, увы, так неуловимо. Что и объединяет, на мой взгляд, все пять сюжетов, ужившихся под одной обложкой. Что же касается обратной стороны, то оно имеет свою драматургию. Романтический зонтик превратился в отнюдь неромантичный самолет, и третий герой нашей киноленты оказался на его фоне вдвойне обезкураженным суровостью и жестокостью этого мира. В котором, однако, вечно будут сохраняться любовь, надежда, вера. Иначе зачем писать сценарии?

20.09.2017

Над городом, на крыше старого серого семиэтажного дома росла берёза. Слабосильная, хиленькая, но росла, выживала, как могла, вцепившись тонкими корнями в лепное архитектурное излишество карниза, проникнув под листы кровельного железа. Город тянулся к мартовскому небу скатами крыш, башнями, трубами, шпилями и куполами, забелёнными поздним снегом. Ещё слабое теплом солнце смотрело сквозь облака, стремительно разносимые в стороны ветром.

– Раз, два, три, четыре, пять – всем из дома выбегать, – сказал третьеклассник Теряев, задержавшись на последних ступеньках в полумраке подъезда. – Кто не выбежит, того выберем! – и выбежал в солнечный двор.

У подъезда Теряева поджидали две дружелюбные собаки «дворянского происхождения». Теряев дал им поесть.

Собаки завтракали, но тут подошел Суровый Сосед с первого этажа со свернутыми в трубочку газетами в руках.

– Так всегда! – закричал Суровый Сосед. – Сперва всякую дрянь приваживаем, а потом лишаём болеем и удивляемся, откуда зараза! – и он уставил на Теряева свёрнутые газеты, как пистолетное дуло.

Теряев и собаки бросились врассыпную.

Молочные бутылки и баночки из-под майонеза позвякивали в сумке, когда Теряев шагал по бульвару в магазин.

Вдруг посторонний шум вмешался и нарушил мелодию теряевской стеклотары: отряд пионеров шлёпал по солнечным лужам со знаменем, горном и барабаном.

Теряев увидел восхитительную красную рамку барабана, сверкающие никелированные крепления, нежную желтоватую кожу мембраны – и окаменел. Барабанные палочки были золотистые. Они летали в воздухе легко и точно.

– Куда идешь, Теряев?

На лавочке сидел и кушал мороженое одноклассник Волков.

– В магазин, – сказал Теряев, провожая уплывающий барабан влюбленными глазами.

– Всё у тебя не как у людей, – сказал Волков.

– А что у людей? – заинтересовался Теряев, сел на лавочку и огляделся, выбивая ладонями по сумке барабанную песню.

Мимо со счастливыми улыбками шли и бежали люди и школьники.

– Весна, Теряев!

– Да, Волков, – задумчиво вздохнул Теряев. – А четверть кончается.

Волков доскреб палочкой остатки мороженого, бросил стаканчик в урну и тоже вздохнул:

– Весна, Теряев! Плачу и рыдаю.

– Это как?

– Всё радуется, оживает, всё тянется к счастью.

– Ну и что?

– Пора любви, дурень! Не видишь ты, что ли?

Теряев еще раз огляделся.

Мимо по-прежнему шли и бежали люди и школьники, но на этот раз от внимательного взгляда Теряева не укрылось, что и вправду что-то в мире стало не так спокойно. Теряев чихнул и сам себе сказал:

– Будь здоров – спасибо!

– Эх, Теряев! Все влюбляются, все парами ходят. Один ты ушами хлопаешь. И хлопай себе на здоровье, а я пошел, у меня свидание.

– У тебя?!

– У меня, брат. Я – как все. Извини, спешу.

– А как же я? – испугался Теряев.

– Спасение утопающих – дело рук самих утопающих, – развёл руками Волков. – И их мозгов! – он постучал Теряева по голове. – А ты ни хрена мышей не ловишь!

– Не ловлю…

– Не ловишь! – и Волков пошёл, но оглянулся на растерянного Теряева. – Ищи, брат! Будь мужчиной! – и ушёл.

Теряев стоял один посреди оглушительной, ослепительной весны и усиленно соображал. Он решил влюбиться, чтобы быть как все.

Для этого Теряев стал ходить по бульвару и заглядывать на девочек. Некоторые хихикали, глядя на его растерянное нелепое лицо. Некоторые не замечали его робких попыток волочиться за ними или стараться включиться в общение.

Теряев несколько раз спросил, который теперь час, несколько раз присаживался на лавочку рядом с девчонками и горестно вздыхал, несколько раз становился рядом с ними у стендов читать газету, но ничего у него не получалось.

Тогда Теряев стал наблюдать, как весна проходит у других, у взрослых и юных, у старых и совсем молодых. Кроме Теряева, казалось, все счастливы, все влюблены и любимы, все радуются и смеются – и прохожие, и птицы, и милиционеры…

Шатаясь по бульвару, Теряев набрел на Гоголя.

Гоголь улыбался, глядя, как кипит жизнь на площади.

Теряев обратился к Николаю Васильевичу:

И Гоголь разделил печаль Теряева. Он сел, закутавшись в плащ, и понурил голову. Совсем как его памятник на Суворовском бульваре.

…Теряев сидел на лавочке и гладил по голове знакомую собачку.

Мимо шла энергичная девочка с открытым, волевым и радостным лицом.

– Здорово, Теряев! – она села рядом.

– Здравствуй, Барсукова.

Она вздохнула.

Теряев покосился на нее и отодвинулся.

– Как жизнь? – спросила Барсукова.

– Нормально.

– Нормально! – передразнила она. – Не чувствуешь разве: весна.

– Ну и что? – отвернулся Теряев. – Сговорились все…

– Разве ты не замечаешь ничего? – нежным голосом спросила Барсукова.

– Замечаю. Что все начали носами шмыгать! – ответил Теряев и шмыгнул.

– Фу, дурак ты какой-то!

Тут уж Теряев совсем расстроился, и весёлая словоохотливость ему изменила:

– Дура сама, – неумело отозвался он.

Шёл урок. Юная учительница с неустоявшеюся строгостью во взгляде успокаивала ребят:

– Тише, дети, не разговаривайте, сидите молча…

А дети хихикали и шептались.

Тогда Теряев сказал, как бы ни к кому не обращаясь:

– Тише, мыши: кот на крыше кошку за уши ведет. Кошка драна, хвост облез, кто промолвит, тот и съест.

– Теряев! – подняла его учительница.

– Я, – встал Теряев.

– Ты что там бормочешь?

– Я вам помогаю.

– Это как же?

– А чтобы никто не болтал, надо молчанку сказать.

– Кто тебя научил?

– Бабушка.

– Внимание, дети! – сказала юная учительница. – Сейчас Теряев представит нам типичный пример устного народного творчества. Представь, Теряев.

– Сорок амбаров сухих тараканов, – радуясь, сказал Теряев, – сорок кадушек моченых лягушек – кто промолвит, все это съест.

Весь класс захохотал.

– Ну ты даёшь, Теряев! – крикнули с «камчатки».

Теряев не понял, почему над ним смеются, пожал плечами и сел.

Была весенняя распутица, и на остановке застрял троллейбус.

Водитель вывел всех мужчин из салона в грязь, и они все толкали, но машина с места не трогалась.

Теряев бросил портфель на скамейку и тоже пристроился толкать. И тогда троллейбус двинулся.

Все ринулись обратно в салон, а Теряев – за портфелем.

Но двери закрылись, и ему пришлось ехать одну остановку, прицепившись сзади, и сетовать:

– Вот делай после этого добро троллейбусам!

Когда, возвращаясь домой, Теряев подходил к подъезду, к дому подкатил и остановился фургончик с трафаретной надписью на боку: «КОНТРОЛЬ ЧИСТОТЫ АТМОСФЕРЫ». С водителем фургона, очень молодым и всегда небритым Витей, у Теряева были приятельские отношения. Витя жил в соседнем подъезде.

– Са ва! – выйдя из фургона, приветствовал Витя.

– Сова! – отозвался Теряев.

Это у них было вроде пароля.

– Ну как? – спросил Витя.

– В смысле?

– Чем пахнет весенний двор, чуешь?

Теряев запрокинул голову, потянул носом и сказал:

– Весенний двор пахнет берёзовыми вениками.

– То-то, – сказал Витя.

– А как там насчет атмосферы? – поинтересовался Теряев, кивая головой в небо.

– В смысле?

– Ну, вообще… Жить можно?

– В пределах допуска. Но пора на электромобилях ездить.

– Не очень-то на них наездишься! Я вот сегодня из школы на троллейбусе… – начал было Теряев, но Витя перебил:

– Слушай, дай рубль до завтра.

– Нету, – сокрушился Теряев. – Завтра у нас пенсия.

Теряев вошел в лифт и нажал кнопку третьего этажа. Лифт пискнул, но ехать отказался.

Теряев опять нажал. Лифт сердито заурчал, но все равно не двинулся с места.

Тут дверь лифта распахнулась, и перед Теряевым предстал Суровый Сосед с первого этажа. Он был в кухонном переднике, с ножом и бледным телом потрошенной курицы в окровавленных руках.

– Так всегда! – закричал Суровый Сосед. – Сперва на лифте катаемся, а потом в подъезде курим! – и он замахнулся на Теряева куриным телом.

Брызнула жидкая птичья кровь.

Перепуганный Теряев ткнул пальцем в бог знает какую кнопку, и лифт, счастливо взвизгнув, не обращая внимания на открытые дверцы, помчался бог знает куда с почти реактивным воем.

Так Теряев оказался возле чердака.

На последнем этаже квартир не было. Там было сумрачно, гулко и пыльно.

Тусклые ступени винтовой лестницы в углу площадки привели Теряева к квадратному люку чердака с огромным, новеньким, блестящим замком.

Теряев его потрогал: замок был ещё в масле.

Во всем этом была какая-то тайна.

После обеда теряевская бабушка мыла посуду.

– Ба! А когда веники режут?

– Надо бы после Троицы. Через три недели. Да не получится. Тебе летом не за вениками ехать, а к родителям. Небось, скучают по тебе.

Теряев пожал плечами.

– Опять же, – говорила бабушка, – не куда-нибудь едешь, а в Африку. Посмотришь, какая она.

– Посмотрю, – согласился Теряев. – Но вот если бы с тобой в Африку поехать. И с Витей. Тогда было бы совсем хорошо… Ба! А моя сестрёнка, которая появилась в Африке, она согласится со мной играть?

– Не думаю. Она ведь ещё очень, очень маленькая.

Теряев вздохнул.

– Ба! Я в прачечную схожу.

– Куда ж ты пойдешь, у тебя еще сапожки не просохли.

– Пойду в ботинках.

– Так ты хоть галоши бы тогда надел.

– Не, галоши не модно.

– Что это ещё за «не модно»! Насмотрелся телевизора. Не пущу без галош!

Теряев исчез за дверью.

Бабушка вытирала посуду. Уронила тарелку в мойку, и та разбилась.

– К счастью, – сказала бабушка самой себе.

Теряев появился: из ботинок широкой каймой виднелся целлофан.

– Это что?

– Галоши наоборот. Внутренние.

– Заболел?

– Может, я первый так придумал, а за мной уж будет такая мода.

– И как же это, по-твоему, называется?

– Авангард.

– Пороть тебя некому. Надевай галоши!

Но след Теряева уже простыл.

Весна совсем уже распоясалась. С крыш капало. По дорогам текло. Сугробы становились немощны и неказисты. Деревья были ещё черны, но уже радовались, предвкушая грядущую жизнь, и махали Теряеву ветками.

Он помахал в ответ.

Теряев шёл себе и шёл из прачечной со внушительным пакетом в руках, пока не услышал:

– Спи, проклятая!

Остановился, оглянулся: у дверей продовольственного магазина стояла девочка с огромными, тёмными, злыми глазами и длинными косами, уложенными над ушами в «баранки». У ног девочки громоздились сумки, раздувшиеся от всевозможных товаров, и игрушечная коляска, которую девочка трясла так яростно, что беззащитная кукла едва не вылетала из коляски.

– Спи, проклятая! – шипела девочка.

Теряев подошел ближе.

Девочка взглянула высокомерно, но увидела целлофановую кайму над ботинками и спросила с любопытством:

– Это чего?

– Внутренние галоши, – сказал Теряев и пояснил: – Авангард.

Девочка не поняла, но на всякий случай обиделась и сказала: