Читаем НОВАЯ КВАРТИРА онлайн бесплатно
— Холодно.
— Шутка ли, уже ноябрь-месяц, а отопление всё не включат никак.
Двое немолодых людей сидят на ветхом ободранном диване напротив только что выключенного телевизора, чьё глухое молчание и темные враждебные контуры выглядят особенно неприветливо из-за того, что в комнате практически нет мебели. На мужчине вязаный колючий свитер, ноги его закутаны в выцветшее шерстяное одеяло. Женщина одета в болоньевую куртку и синие тренировочные штаны.
— И не заметили, как стемнело, — вздыхает она.
— Какая всё-таки штука жизнь, — говорит ей муж. — Надо же было нам получить эту квартиру, когда дети от нас уже уехали. Нам-то двоим она и не нужна. Нам-то и в старой хорошо было бы. Ещё лучше было бы.
— Нам не нужна — детям нужна. Дети из Москвы вернутся — где им жить?
— Да что я — не понимаю что ли! — он вздыхает, кряхтит, ругается на «острый хандроз», потом не спеша, с чувством произносит: — Ну что, Ольга, пойдём чайку попьём.
Они медленно встают, поправляют покрывало на диване и идут на кухню. Он, широкоплечий и поджарый, даже тощий, садится на одну из белых деревянных табуреток возле стола. Его жёсткие курчавые волосы сильно и равномерно тронуты сединой. Она ставит старый чайник — такой привычный — на электрическую плиту — такую незнакомую и чужую. Затем эта располневшая, когда-то красивая женщина с усталым лицом и длинной чёлкой, зачёсываемой назад, достаёт из холодильника банку смородинового варенья, второй раз ополаскивает старую заварку, и они греют стаканами руки и пьют, причмокивая, горячую, чуть желтоватую жидкость.
— А может, детям эта квартира и не понадобится, — весело говорит он, — может, они в Москве останутся.
— С чего они останутся в Москве, кто их там оставит? — отвечает жена, оптимизм мужа её явно раздражает.
— А что, Лидушка уже три года как институт закончила, а всё в Москве.
— Ну так прописки-то у неё нету, не будет же она вечно квартиру снимать! Это сейчас у неё работа есть, а что там дальше будет — кто его знает. Тебе уже пятьдесят лет скоро, а ты всё мечтаешь!
— Да что ты всё заладила, а! Серёжка зато у нас в этой… в аспирантуре. Это значит без пяти минут кандидат… — Он вытянул ноги, так, что коснулся ими ножек табуретки жены, заложил руки за голову и задорно улыбнулся: — Нет, Оленька, ты не говори, дети у нас замечательные. Сама посуди. Мы с тобой оба без высшего образования, я всю жизнь на заводе, ты тоже. А дочки обе с медалью школу закончили: Лидушка с серебряной, Марусенька с золотой. Серёжка, правда, без медали закончил, но тоже хорошо учился. А теперь посмотри. Старшие уже получили высшее образование, младшая дочка на втором курсе, учится хорошо. И все — не где-нибудь, а в Москве. Они уже, можно сказать, в люди вышли.
Разговоры об успехах детей велись каждый вечер и составляли теперь чуть ли не единственную радость супругов.
— А всё почему, — продолжал, разойдясь, довольный отец, — потому что хоть я сам и не учился, но не хотел, чтобы дети повторяли мои ошибки, и с малолетства им твердил: ученье — свет, неученье — тьма. И вдолбил им это в голову. И выросли — люди. У них не ветер в голове, а дело.
— Васенька, — неуверенным голосом перебила его жена, — надо бы Марусе ещё денежек послать.
— Пошлём. Если зарплату не задержат опять, то пошлём.
— А если задержат, что же ей, с голоду теперь помирать! В Москве-то жизнь, наверно, дорогая. Надо будет из тех денежек, что Лидушка дала, взять и послать.
— Да, надо будет, — вздохнул отец.
— Те-то двое уже взрослые, — как будто в чём-то оправдываясь, сказала мать, — а за Марусеньку у меня сердце болит, не переставая. Кто знает, что там с ней.
Женщина замолчала, склонила голову на грудь и задумалась. Она вспомнила последний телефонный разговор, заметную только матери неуверенность в голосе дочери, когда та говорила, что у неё всё в порядке. Ольга посмотрела в окно, за ним не было видно ничего, кроме темноты, и женщине вдруг подумалось, что такая же тёмная и холодная ночь сейчас в Москве, а дочка её, может быть, совсем одна. Её лицо внезапно осклабилось, она резко всхлипнула и сипло, со свистом задышала, пытаясь сдержать рыдания и размазывая по щекам блестящие слёзы.
Муж на секунду растерялся, потом оперся локтями на стол и ласково произнёс:
— Что ты, Ольга, что ты, родная, брось. У неё всё хорошо. Помнишь, она говорила, что у неё там друзей много. И с учёбой всё в порядке. Ей ещё лучше, чем нам, Маруське-то. Ну что ты, честное слово.
Ольга перестала плакать и молча уставилась в коричневый круг на клеёнке, образованный давным-давно неосторожно поставленным котелком.
Василий допил чай и поставил чашку на стол. Потом зевнул и сказал, заложив руки за голову:
— Нет, мы за своих детей можем быть спокойны. Они у нас правильно воспитаны. Они не то что нынешняя молодёжь. У нынешней молодёжи чёрт-те что в голове творится. Вот смотрел я сегодня передачу — «Тему», — они там всё обсуждали, какое должно быть это — половое воспитание детей. Одни говорят одно, другие другое, тьфу, слушать противно! И только одна пожилая женщина встала и сказала: сколько можно это обсуждать, когда надо обсуждать, как уберечь детей от всего этого, чтобы дети росли нравственными. Одна только женщина такая. Вот что теперь творится. А я вот думаю, могло ли быть хоть что-нибудь подобное при Советской власти!
Жена подняла на мужа глаза и спокойно сказала:
— Ладно, Василий, пора и честь знать. Сколько там времени? Эх, ничегошеньки себе! Уже одиннадцать! Засиделись мы с тобой.
Она взяла со стола чашки и повернулась к раковине. Он смотрел, как она их моет. В его взгляде совсем не было нежности, но было что-то гораздо большее — чувство настолько глубокое, что о нём никогда не говорилось ни вслух, ни даже про себя. Так можно смотреть только на женщину, которая готовила тебе еду без малого тридцать лет, от которой у тебя трое детей, которая тебе ни разу не изменяла и которой ты ни разу не изменял, с которой ты настолько неразрывен, что давно уже не чувствуешь потребности поцеловать её. Это был взгляд чистой и возвышенной любви, которая не умирает.
Она домыла посуду, они выключили на кухне свет и пошли спать.
Ольга уже довольно давно находилась в бессрочном отпуске, завод, на котором она работала, встал. А на следующий день и Василий пришёл домой около двух часов дня и как всегда весело сказал:
— А нас уже отпустили. Работы нет. Деталька одна закончилась, а её выпускают там где-то, в Казахстане.
— И что же теперь будет? — испуганно спросила Ольга.
— Что будет. У завода денег нет детальку ту купить. А казахам они задолжали уже немалую сумму. Ну казахи и не хотят, понятное дело, слать её сюда, детальку эту. Что будет, проворчал он. — Развалили Союз…
— И как же теперь быть?
— Как теперь быть. А шут его знает. Деньги нужны.
— А деталька-то будет? — не отставала Ольга.
— А незнай будет, незнай нет. Мы, говорят, решать будем. А что решать, если денег нету.
— Ну и ладно, — утешила его Ольга, — зато на работу не пойдёшь, квартирой наконец займёшься.
— Как же не пойти — пойду, — ответил Василий. — Не приходить не велели — значит, найдут, что делать.
— Вот изверги! — возмутилась Ольга. — Зарплату не платят, а на работу ты им ходи.
— Что же это ты такое говоришь! — закипятился в ответ муж. — Ты радуйся, что работа есть! И не в ларьке каком-нибудь, а на государственном предприятии. А что зарплату не платят — это ничего. Потом всё выплатят. Всё, всё компенсируют.
Он, не разуваясь и не раздеваясь, стоял в прихожей, в нерешительности поджимая губы и что-то мучительно обдумывая. Наконец Василий сказал:
— Ну что, Оленька, Маруське-то деньги из Лидушкиных возьмём? — И не дожидаясь ответа, начал деловито рассуждать: — Сколько мы ей пошлём? Я думаю, тысяч триста, не меньше.
Он разулся, быстро прошёл в дальнюю комнату, и достал из серванта маленький фотоальбом.
За одной из фотографий были спрятаны деньги. Василий достал их, отсчитал триста тысяч, остальные засунул обратно в альбом.
— Ой, Лидушка узнает, ругаться будет! — печально и вместе с тем игриво сказала Ольга.
— Ну и что же, что будет. Ругаться она будет потом, а Маруське сейчас кушать надо, — веско ответил Василий, чувствуя гордость от того, что он отец семейства, лично принимающий важное решение. Ольга тоже почувствовала себя спокойно и уверенно от уверенных слов мужа.
— Что же это ты прошёл, не раздетый? — заворчала она на него как ни в чём не бывало. — Раздевайся, я пойду щи разогрею.
— А зачем раздеваться-то, погода одна, что дома, что на улице, — ответил Василий, снимая старую матерчатую куртку и вешая её на старую вешалку, недавно привинченную в новой квартире.
— Может ты теперь в связи с этим дома в пальто ходить будешь? Или ещё в валенках? — задорным голосом поддразнила его жена. — Снимай, снимай куртку! Верхняя одежда есть верхняя одежда, нечего в ней по дому расхаживать! Лучше возьми второй свитер надень.
Тут Василий заметил работающий телевизор и пробурчал, чтобы не остаться в долгу:
— Ольга Иванна, как ты смотришь такую муть? Включит и глядит — лишь бы мелькало!
— А что, мне интересно, — весело крикнула ему жена из кухни. — Там Эсмеральда сейчас замуж выходит.
Съев тарелку кислых щей с тремя ломтями хлеба, Василий потянулся, крякнул, поблагодарил жену и сказал, посмотрев на часы — свадебный подарок его родителей — висящие на плохо отштукатуренной стене:
— Так, пойду-ка я посмотрю последние известия.
С этими словами он поднялся и вышел из кухни. Ольга взглянула на его пустую тарелку, на хлебные крошки и улыбнулась. Она подумала о дочери, о том, как та обрадуется деньгам и посылке, для которой Ольга хотела сегодня же начать собирать продукты. «Сейчас, только помою тарелку и вот ещё кастрюлю», — подумала она, довольно улыбаясь.
Как только Анжела услышала шебуршанье ключа в замке, она сразу же поджала под себя ноги и придала выражению скуки на своём лице высокомерный оттенок. Маруся прошла в комнату, не раздеваясь, равнодушно сказала: «Привет», — бросила пакет на стул и села на кровать, звякнув панцирной сеткой. Несколько минут она молчала, глядя в пространство, потом вздохнула и, обращаясь как будто туда же, сказала:
— Сессия скоро.
Ничего не услышав в ответ, она повернула голову к Анжеле и уже более осмысленно повторила:
— Слышь, что говорю, Анжел, сессия скоро.
— Ага, — ответила Анжела.
Маруся встала, сняла куртку, взяла из шкафчика кастрюлю и спросила:
— Ты будешь рис?
Анжела как всегда вполголоса протянула:
— Нет, спасибо. Я чаю выпью, если можно.
Марусе стоило большого труда сдержать обиду, особенно яркую на фоне сильной усталости. Она знала, что Анжеле недавно прислали из дома посылку, что она теперь отказывается от еды, потому что не хочет делиться продуктами, которые портятся у неё под кроватью. И это несмотря на то, что Маруся всегда всем делилась. Несмотря на то, что уже третью неделю она ела один рис. Но Маруся ничем не выдала своего негодования, разве что громыхнула чайником, слишком резко взяв его с плитки, чтобы набрать воды. Да ещё, чтобы вылить раздражение, она, быть может, слишком нервно сказала:
— Представляешь, там опять снег. Как мне надоела эта слякоть! Хоть бы солью улицы не посыпали. Идиоты!
— И не говори. Кошмар какой-то!
Маруся подняла глаза кверху и критически оглядела тускло освещённые стены с выгоревшими обоями.
— Свету мало, надо вторую лампочку в люстру ввернуть, взамен перегоревшей, — предложила она.
— Да, уж это точно. Надо, — почти прошептала в ответ Анжела. Да так невозмутимо, как будто и не помнила, что за всё время ещё ни одной лампочки в эту комнату не купила. Задумчиво и неторопливо она поправила свои завитые волосы, падавшие на глаза.
«Почему она не возьмёт заколку, сидит, как болонка», — подумала Маруся. Сама она зачёсывала назад свою длинную чёлку, как мама. Маленькая, черноволосая и коренастая, она сидела, поджав свои худые плечи и медленно наливаясь тяжёлым негодованием. Наконец она с отвращением отодвинула эмалированную миску с белыми клейкими зёрнами и возмущённо воскликнула:
— Хоть бы кетчуп был! Так вообще это есть невозможно.
Анжела ничего не ответила. Маруся немного помолчала, готовя себя к тому, чтобы изобразить равнодушие, а потом спросила, стараясь, чтобы вышло как можно более небрежно:
— Никто не заходил?
— Лизка заходила, — многозначительным тоном ответила Анжела.
— Да, и зачем?
— Перец просила, — процедила Анжела, манерно растягивая слова.
— Ты дала?
— Дала.
— А ты ей сказала, чтобы она вернула? — тревожно спросила Маруся.
— Она уже вернула.
Эти слова Марусина соседка прошипела как-то особенно злобно, и чай они пили уже в полном молчании, даже не силясь начать разговор.
Волей судьбы уже полтора года им приходилось жить в одной комнате. По этой причине обе девушки друг друга ненавидели. Желание Анжелы выйти замуж, комичное в своей неприкрытости, вызывало в Марусе отвращение. Скрупулёзность, с которой Анжела следила за собой, тратя почти все свои небольшие деньги на одежду, украшения и косметику, Маруся не понимала и бестактно высмеивала. Анжелу в свою очередь раздражало, что Маруся была равнодушна к своей внешности, мылась раз в неделю и носила, что придётся. А постоянство, с каким Маруся избегала разговоров о молодых людях, духах и тряпках навсегда обрекло её на глубокое ядовитое презрение Анжелы. Каждая считала свою соседку глупой, да ещё и со странностями. При этом девушки не могли позволить себе такой роскоши, как ссоры, — их жизнь стала бы тогда вообще невыносимой. Поэтому они с горем пополам общались: Анжела ограничивалась лёгкими выпадами, Маруся — тем, что презрительно их не замечала; а иногда, когда обеим было совсем тоскливо, они даже разговаривали за жизнь. Это состояние холодной войны вызывало в соседках еще большую взаимную ненависть.
«Сейчас допью чай и скорее гулять, прочь из этого полумрака», — думала Маруся, судорожно и звучно всасывая кипяток из гранёного стакана, украденного когда-то в студенческой столовой. И пока последние капли горячей жидкости ещё жгли ей пищевод, сообщая пьянящее тепло всему телу, девушка уже застёгивала куртку.
Она не стала дожидаться лифта, лёгкими прыжками соскочила по лестнице и выбежала из общежития, миновав у входа только что вышедших на ночное дежурство охранников, своими бодрыми лицами вносивших диссонанс в усталый уют осеннего вечера.
