Читаем Матерь полищуков онлайн бесплатно

Припять — самая ленивая из всех рек, впадающих в Днепр. Она плывет тихо, спокойно, никогда не нарушает своим движением однообразного, полесского пейзажа. Вдоль нее раскинулись поля и леса, а еще чаще болота, скрывающиеся кое-где под кустами и заманчиво-зеленой травой.

Полесский воздух не такой, как на Волыни или в Галичине. Он пахнет травами и водами, а над топями, как развевающиеся белые волосы волшебниц, стоит вечный влажный туман.

В полесских болотах есть много всякого: и святого, и чертова. Ветры дуют с моря, потому что они рождены в океанах и ищут хорошего места. Когда прилетают на Полесье, то садятся на болота облаками. А в тех облаках, как говорят местные люди, водится всякая нечисть. А там, где нечистое, там и святое. Как добро всегда со злом, так и чертово должно быть вместе с Божьим. Есть здесь мавочьи дворцы среди расчесанных ранним ветром березок, толпы мавок, перепрыгивая на ветвях, прячутся в кустах возле взъерошенной сосны, буйные травы и цветы заливают разноцветными коврами луга и опушки. Птицы — гости Юга — иногда рассказывают, что они видели в полесских болотах, на полях, даже среди людей. Если уметь их слушать, то многое можно узнать от них. Весной птички тучами слетаются в полесские леса, на речные и лесные болота, пьяные от любви поют, аж гудят леса, журчат источники, хлюпает вода, бегут крикливые ветры, леса шумят по-новому, как-то буйно, молодо.

Как только начинаются холода и надо птицам улетать — болота покрываются мхом, а на мху комар сидит и лапкой живот гладит. Тогда на всей полесской низменности останавливаются реки, наваливаются снегом небеса, а земля лежит бездыханная, одетая в белые лохмотья зимы.

Как только появится снег, полещуки расходятся кучками по лесам. Дымятся черные домики в пуще, с шумом и скрежетом валится перемерзший лес, а дровосеки, перевязав срубленные деревья, тянут их, распевая «дубинушку».

В лесных дебрях, куда никто не ходит и ничего не ищет, лес гниет на корню, падает, ломается, засоряется перестоявшим деревом и хворостом.

Летом, когда хорошо потеплеет, на тех же местах, где изобиловали ледяные ветры, начинается большая гарь. Чуть-чуть отвлекся, не загасил огня, оставил под пеплом едва тлеющие угли — глядишь, а они и разгорелись. На сотни верст страшным пожаром горит овраг, ветер чешет огненные колтуны, а солнце меркнет от того, что видит под густым черно-серым дымом. Серая едкая гарь стелется полями, обволакивает опушку, гонит голодную птицу тучами на Припять.

Хуже всего тогда лесникам и вуглярам, жгущим в лесу древесный уголь. Они сидят в лесничествах днем ​​и ночью, словно одичалые. Из дому выйти не могут. Черные, как черти, заросшие волосами и безразличные ко всему, пьют стаканами самогон, спят только и видят страшные сны.

Но еще хуже весной и осенью, когда разливаются реки. Вся жизнь будто заливается водой, а озеро Гричин, тянущееся к северо-востоку от Лунинца и занимающее пространство 45 тысяч гектаров, уже не кажется безграничной степью с пестрым ковром высокой травы, а волнуется, опрокидывает из края в край бурные волны и пугает своей бесконечностью.

Это страшная для Полесья пора. Вода прекращает жизнь.

Тогда, в своих хатах, отрезанные от мира, голодные, всматриваются полещуки по вечерам в жгучий дым пыльных печей, при свете керосинок и лучин рассказывают друг другу все, что слышали, видели, что им приснилось, что казалось. Все это — то ли действительное, то ли мечтаемое — преломляется полубольным воображением сонного мозга и странным бредом падает перед слушателями. Цветные вихри крутятся над лесами и болотами, двигаются сборища каких-то удивительных людей, древние летами и жизнью волшебницы встают и раскрывают свои беззубые роты, что-то говорят, кричат, пророчествуют.

И вот тогда, в одну из тех голодных, туманных осеней, родился в селах Полесья слух о Матери полещуков — заступнице здешнего народа. С годами этот слух стал правдой, а позже стал легендой Полесья.

В селах у Гричина, у Князь-озера, на волынской Сарненщине, под Лунинцем, у Пинска, а то и за Березным — рассказывали о Матери полещуков повсюду, где сходились два, три человека. Дети знали все ее приметы, а молодые ребята вечерними сумерками, идя к девушкам на вечорницы, крестились при виде каждой старухи, которую случайно встречали на дороге.

В Мочигорах говорили, что старая Терентиха знала Матерь полещуков. Это была та самая Терентиха, которая, ходя за грибами, встретила однажды вечером маленького старичка с кожей, словно древесная кора; он якобы бросил ей горсть какой-то пыли в глаза, и она тогда увидела древних людей: могущественных, страшных, застывших над землей и уже стоящих веками. Подобрав запаску, убегала Терентиха чужим полем, а тот старичок, кукарекая, гнался за нею вслед. Кто-то видел, как из трухлявой сосны выскочил пес с лошадиной головой, подскочил к старичку и они оба куда-то исчезли. Терентиха, забежав в огород отца Иоанна, упала там под забором и долго лежала без сознания. Старый жид Пониманский, гнавший самогон и продававший его полещукам, говорил, что Терентиха, выйдя из города, купила у него бутылку самогона. Бутылку спрятала она в корзинке, а корзинку в мешок. И бутылку ту, и корзину, и мешок нашли разбросанные на полях у Мочигор. Бутылка была без самогона, а от лежащей без сознания Терентихи несло перегаром.

Старые бабы полесских деревень, чтобы защищаться от ужаса, царящего повсюду на Полесье и от злых намерений разной нечисти, осыпают свои избы освященной на Пасху вспаханной землей, мажут нефтью почерневшие срубы хат, соломенные крыши, мало-помалу оседающие все глубже. Но это мало помогает.

Нечисть существовала на Полесье веками, а о Матери полещуков гудели села, шептались на ярмарках, пели в песнях, которые по вечерам придумывали ребята, пася лошадей.

Возле Мочигор есть паром, который перевозит через Припять на другой берег. Паром тот все время в движении. Всегда на той или другой стороне реки полно подвод, людей, товара, перевозимых с одной стороны реки на другую. Вечером, ожидая парома, сидят у реки люди, отдыхают после пережитого дня, рассказывают новости — все, что знают.

Узенький серп луны то выглядывает из облаков, то скрывается, как будто играет. Полупрозрачная тьма укутывает серым бархатным плащом хатку перевозчика на берегу, какие-то телеги, лошадей. На другой стороне плещущейся речки сереют, будто хищные звери, несколько деревьев во мгле.

Каждый вечер старый Пархом, известный охотник, живущий рядом с перевозчиком и помогающий ему на пароме, выходит из своей хатки, становится у воды и начинает молиться.

Безграничная, далеко разлившаяся вода тихо и незаметно катит свои блестящие волны. Звезды светят, мигают, словно перебегают из одного угла в другой. Над рекой царит прохлада.

Долго и важно читает Пархом «Отче Наш». Мало что понимая из того, что шепчет, но видя в словах какой-то тайный смысл, что длинной, серебристой нитью соединяет его, Пархома, с далеким Богом, молится он степенно, иногда даже задумываясь над какими-то словами. Нить все тянется и тянется и все вяжет их обоих и вяжет. Она, как паутина: когда согрешил, то рвется незаметно, а для праведного — крепче крепости.

Многих молитв Пархом не понимает, но молится искренне. Что-то ведь значит то «ликуй», или же «аллилуйя», если его и попы причитают и церковные хоры поют.

Закончив молиться, Пархом курит трубку. Тогда он словно меняется и повествует обо всем, что знает, что видел, что слышал. О лесном звере, о рыбе, о полесских реках, которые плывут, почти не двигаясь. Он любит те реки: безжизненные, покорные, тихо несут они свои воды и, словно очарованные и завороженные, что-то шепчут берегам.

Пархом повествует басню о камыше, которого Господь за что-то там наказал, знает разные речные травы, водяное зелье. Знает он рыбу-щуку, плотву, разбирается в водящихся в канавах вьюнах, а больше всего любит раков. Пархом знает, из чего сделана английская трубка, которую участковый комендант носит в мешочке со шнурком, видел, как гонят самогон вугляры в лесу возле Выров на Волыни, объясняет, почему у дьяка родятся уже второй раз двойняшки.

Если вы захотите расспросить его, что это за Матерь полещуков, то он, однако, не очень-то будет спешить поделиться с чужим тем, что о ней знает.

— Матерь полещуков… то тебе не просто так… то не простое дело… о ней в общем-то и рассказывать не следует…

Но, если упросите его, он поведает целую фантазийную басню о чем-то нынешнем, полещуцком, но настолько старом и странном, что будет казаться вам, будто вы перенеслись в средневековье с его ужасом и суевериями.

— Говорят, что она сумасшедшая, обманывает людей, сажали ее в тюрьму… Другие говорят, что она ведьма, но кто ж его знает. Ведьмы разные бывают: добрые и злые, бывают чистые и нечистые, всякие… Поди разбери… Но о Матери полещуков и говорить нечего. Она и ведьма, и не ведьма. Если надо сделать хорошо — сделает хорошо, а если плохое нужно сделать, то сделает и плохое. Хорошее все делает с крестным знамением и молитвой, а плохое, то уже никому не известно… Простому человеку трудно что-то сказать, однако идут к ней все со всех сторон. И паны, и мужики, и наши люди. Она и травами лечит, и заговаривает, яйцом выкатывает, по гороху, как по книге, читать может. А если даст тебе травы от всякой болезни, то как рукой болезнь снимет. Ей-бо… Донником боль в животе лечит, витанником кашель, а щебрецом детей… А колдует как?!

Пархом начинает рассказывать о всех способах колдовства: на воде, на углях, на горохе с палочкой или ложкой. О том, как можно уничтожить человека, слепив из воска его фигуру, произнеся над ней заклятие и пронзив ее проволокой. После этого околдованный человек начнет быстро сохнуть и пропадет, как раз плюнуть.

И случилось однажды, что Самийло, сын священника из Лесовиков — Сибиковского, который охотился за утками, ждал парома, чтобы переехать на другую сторону реки и услышал рассказы Пархома.

— А вы ее видели?

— Кого ее? Маму? Когда ходил, то видел…

— Вблизи?

Старик не ответил. Молча начал добывать огонь огнивом. Попович смотрел на старое, сморщенное лицо, желтые усы, едва прищуренные глаза. Грубая свитка прикрывала колени и замотанные онучами ноги в лаптях. Длинная, березовая палица лежала рядом.

Ударив огнивом раз-другой, долго глядел он куда-то в темную даль. Там, в сероватой мгле, пятнами исчезали кусты и безгранично ровный луг, который кое-где, казалось, дымился густым, серым дымом.

— Так вы ее не видели? — снова спросил юноша.

Пархом смотрел на реку, широкой полосой стали исчезавшую вдали. Гладь воды становилась то серо-пепельной то темно-зеленой, как трава. Но вдруг откуда-то набежала тень, вода нахмурилась, почернела, словно все сдвинулось вниз и под ногами появилась бездна. Так было несколько минут. Затем откуда-то снова плеснула серая волна, словно из тумана вынырнул противоположный берег. Река тихо вздыхала, выпуская тонкие полосы тумана. Они поползли к камышам, на берег, и окутали и берег, и воду, и деревья по ту сторону.

И вдруг услышали оба, что недалеко от них, в тумане, за камышом, что-то заплескалось. Белое пятнышко метнулось из камыша.

Пархом и попович смотрели на то пятнышко. Туман начал садиться. На берегу показалась дикая утка. Она купалась. Подняв высоко крылья, развела ими, показала белизну своей подмышки, а затем сунула голову в воду. Вся изгибаясь и содрогаясь, заплескалась в воде, оглядываясь по сторонам. Утка мылась, словно смывая с себя пыль полей, словно дразнила старика и юношу своими подмышками, вытягивала шею, поворачивала и наклоняла голову в их сторону, а потом спокойно снова принялась мыться, бурно плескаясь как девушка, вышедшая рано купаться на реку.

— Да вон же она… — вдруг прошептал Пархом.

— Кто — она?

— Она… Матерь…

Утка резко, словно испуганная, взметнула крыльями, сорвалась и упала где-то в камышах.

— Тсс… сс… — прошептал старик. Но когда попович придвинулся к нему, вытащил портсигар и угостил Пархома сигаретой, старик разболтался: — Это она… ей-бо она… Она все может… И уткой тоже оборачивается.

Потом, после долгого раздумья, затянувшись несколько раз сигаретой, спросил будто сам себя:

— А почему бы вам ее не показать? А? Где она живет? Этого никто не знает. Никто не знает, но, кому она нужна, ну, как врач, например, то тогда внук ее зятя, тот, который насчет политики много понимает, — тот ее найдет. А баба эта… Хе-хе-хе… К ней, как на богомолье, ходят. Она все может. Приворожить — приворожит, вылечить — вылечит, будущее сказать — скажет… Больше всего бедным людям помогает, учит их как стоять за свое, за полещуцкое, правды учит… ей-бо… Но она может… все может… — наклоняясь к уху, начал шептать: — Она может сделать, чтобы женщина детей не имела. Положите под кровать маковую головку или ягоды бузины. Мужчину сделает таким, как кусок мяса. Чтоб ни туда, ни сюда. Даст ему понюхать зелье и все… И наоборот. Но за это нужно деньги платить. Ничего даром не дается, — помолчав немного, продолжил: — Вы думаете, что она эти деньги себе берет? Куда там! Она все народу отдает. Тем, простым полещукам, которые, значит, в политике ничего не понимают… Потому что, как известно, нам, сознательным, ничего не надо, а тем надо. Кому на дом, кому на что-нибудь другое. А она сама разве что выпьет рюмку водки иногда.

Тогда Самийло Сибиковский пришел неожиданно к выводу, что, собственно, незачем ему этой ночью истреблять всех тех уток, глухарей и перепелов, на которых он выбрался. Интереснее, может, посмотреть на одно из тех чудес, которыми переполнены села, и о котором гудит не только весь уезд, но и воеводство.

— А может, мы бы, дедушка, пошли к этому зятю? А?