Читаем Кара для террориста онлайн бесплатно

В день своей казни Абдула Мехмет (настоящее имя неизвестно) обрил себе голову особенно тщательно и аккуратно [1]. Брил, собственно, тюремный парикмахер, Абдула сидел, прикованный запястьями к твердым подлокотникам высокого стула, но, поскольку для бритья цирюльнику предоставили специальный остро отточенный кинжал, — неслыханная привилегия, дарованная смертнику, — Абдула чувствовал себя так, словно совершал ритуальную процедуру сам. Еще бы: он категорически потребовал для последнего бритья кинжал, и вот его требование удовлетворили. Возможно, дело облегчилось тем обстоятельством, что перед казнью на электрическом стуле голову по всякому полагается выбрить, но Абдула над этим не задумывался. Он знал: от неверных всегда можно добиться всего, чего захочешь, если только проявишь твердость. Поэтому он снисходительно-презрительно поглядывал на двоих верзил-охранников, не спускавших глаз с рук парикмахера.

К восьми утра Абдула, чисто выбритый, в свежей белой рубашке, уже сидел на застеленной койке в своей камере. Стул — виртуальную копию электрического — унесли; парикмахер удалился, охранники остались.

Предстоял еще завтрак: кофе, хлеб, масло, джем на подносе, — и Абдула не собирался им пренебрегать. Страха не было, только возбуждение и любопытство, как перед… Как перед свадьбой! — подумалось вдруг Абдуле. У него было две жены — одна… ну, там, неважно, где, другая здесь, в Америке, — и такое предсвадебное возбуждение он помнил очень хорошо: вот сейчас поднимешь вуаль с лица невесты… Точно так же и сегодня: вот-вот поднимется вуаль, только гораздо более таинственная, плотная, весомая… Для многих это будет не вуаль, а тяжкий занавес, который не поднимешь, который сам на тебя падает, давит, душит, заглатывает, обволакивает, увлекает в бездну, и это навсегда, навеки… Такова участь всех неверных, этих вот охранников, а также судий, прокуроров, присяжных, палачей, но и просто всех этих жирных обывателей, всех этих выродков, не познавших путей Всевышнего, променявших Его святую волю на самоуслаждение. Но чего стоят все их сладости, все эти души-унитазы, мобильники-кондиционеры, самолеты-интернеты в сравнении с той сладостью, в которую уже сегодня погрузится, с головою и со всеми внутренностями он, Абдула, верный воин джихада! Аллах акбар!

Абдула не был смертником. Предполагалось, что после теракта — взрыва в переполненном провинциальном торговом центре-гипермаркете — он может и сможет спокойно удалиться. Дело представлялось предельно простым. Не дело даже, так, разминка, тренировка. Взрывчатку с электронным взрывателем еще накануне заложил в подвале возле несущей опоры завербованный уборщик, которому за это обещали две тысячи долларов — тысячу сразу, тысячу потом, после взрыва. Первую тысячу он получил, вторую не получит никогда, разве только в аду: в раю долларов нет, к тому же в рай он все равно не попадет, потому что это страшный грех — убивать людей за деньги. Ему, конечно, не сказали, что взрывчатка настоящая, так, мол, пошумит, подымит, повоняет, попугает… — но взрослый человек, должен был понимать, что просто за «хлопушку» двух тысяч долларов никто никогда не заплатит.

Так что совесть Абдулу из-за того, что пришлось «подставить» мусульманина, совсем не мучила. Настоящий мусульманин не должен быть таким глупым и жадным.

А подставили этого мусорщика красиво, можно сказать, артистично. Конечно, проще простого было бы потом прирезать его где-нибудь без шума, но это возня с телом, лишний риск, всегда может случиться, что тело вдруг найдут, узнают, кто такой, где и в какую смену работал, и потянется цепочка — с кем когда встречался, когда с кем виделся… Кому это надо?

Поэтому избавляться от уборщика решили по-другому. Как избавляться, Абдула придумал сам, и очень из-за этого собой гордился…

Приятный ход мыслей прервала звякнувшая дверь камеры, а еще раньше, за добрую секунду до всяких звуков, напряглись-подобрались охранники: «Ишь ты, гяуры, а чутье имеют», — с усмешкой про себя отметил Абдула.

Дверь распахнулась, и в камеру вошли четверо, заполнив ее собою без остатка. Двоих Абдула знал: директора тюрьмы и прокурора, — а двое других — то ли агенты в штатском, то ли помощники в безликих темно-серых костюмах, — этих и знать не стоило.

Прокурор держал в руках развернутый лист бумаги. Глядя то в него, то в сторону Абдулы, он произнес:

— Абдула Мехмет, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения? — больше никаких данных Абдула о себе не сообщил, поэтому приходилось обращаться к нему именно так.

Дурацкие игры неверных Абдулу одновременно и забавляли, и раздражали: ну, чего ты спрашиваешь? Что, сам не знаешь, в какую камеру вошел? Меня что, подменить ночью могли? Или ты боишься меня с охранником перепутать, вместо меня его казнить?!. В ответ на эти глупости Абдула охотнее всего остался бы молча сидеть на своей койке, но охранники такой его охоты не разделяли, угрожающе подвинулись в его сторону, и Абдула нехотя, но не слишком медленно поднялся. Замешкаешься — налетят, рывком поставят на ноги, да еще непременно постараются побольнее головой о ребро верхнего яруса зацепить: в камере Абдула сидел один, но койка все равно была двухъярусная. Украшать свежевыбритую голову кровоточащей ссадиной Абдуле совсем не хотелось, он все утро предвкушал, как будет ослепительно отсвечивать его блестящая голова — голова воина, героя! — в свете фотовспышек, телекамер… Нет, лучше поберечься.

А на втором ярусе в первые дни после заключения в эту камеру располагался по ночам охранник, в обязанности которого, в частности, входило отстегивать Абдулу от койки, — в те первые дни его пристегивали на ночь, — если ночью ему приспичит.

Но хваленая приверженность неверных к собственным правилам и нормам («законам», как любят говорить эти придурки, как будто беззаконным хоть что-то может быть известно о законах!) в этом случае подвела. Абдула чуть не повизгивал от радости, представляя, как будет гонять охранника по двадцать раз за ночь, едва только тот разоспится, однако не тут-то было! С трудом дождавшись, пока с верхнего яруса донеслись первые похрапывания, Абдула заорал, что есть мочи:

— Эй! Мне надо отлить!

Храп прекратился. С верхнего яруса, далеко не сразу, свесилась голова. Охранник помолчал, потом внушительно произнес одно-единственное слово:

— Обоссышься!

Голова исчезла, и тут же возобновился храп.

Своих попыток Абдула возобновлять не стал. О том, что будет, если в туалет ему захочется по-настоящему, Абдуле думать не хотелось. К счастью, вскоре после этого ночные дежурства в камере отменили и пристегивать на ночь Абдулу перестали. Абдула почему-то записал это себе в актив — как победу.

Прокурор тем временем продолжал читать со своего листа:

— Согласно законам штата Нью-Айленд [2], вы были осуждены за терроризм и приговорены к смертной казни на электрическом стуле. Казнь должна состояться сегодня, во вторник двадцать второго апреля две тысячи восьмого года, в десять часов утра по местному времени. Вы осведомлены об этом? — Прокурор умолк и пристально уставился на Абдулу. Тот молча то ли кивнул, то ли мигнул, и прокурор, сочтя это достаточным подтверждением, продолжил, уже не глядя в документ: — Так вот, казнь сегодня не состоится. Губернатор штата вас помиловал. Смертную казнь вам заменили на пожизненное заключение. — Пауза. Затем, снова глядя в бумагу: — Сегодня вас переведут в соответствующую тюрьму, где вы будете отбывать остающуюся часть заключения (иронию этой «остающейся части» никто, похоже не заметил). Конвой за вами уже прибыл. — И прокурор умолк, теперь уже окончательно.

Неизвестно, какой он ждал реакции на свои слова от Абдулы, но не дождался никакой. Абдула ему просто не поверил и потому оставался стоять спокойно, ожидая продолжения. Ему ли не знать всех этих гяурских штучек? — От смертника никогда не известно, чего ждать: какой-нибудь замухрышка вдруг такую прыть покажет, полдюжины охранников по углам раскидает; в иных случаях, слышал Абдула, приходилось смертника из камеры буквально пожарными крюками выковыривать, — недаром накануне из камеры стол со стулом вынесли и за решетчатою дверью всю ночь, сменяясь, продежурили охранники. А вот у русских, говорят, и того проще: ничего смертнику заранее не сообщают, а неожиданно пристрелят прямо в камере, а тело потом те же бедолаги заключенные вынесут и кровь с мозгами со стенок смоют. Ковров там нет, беречь нечего… Ну, здесь, хвала Всевышнему, не Россия. Крюками выковыривать или прямо в камере стрелять не станут, а вот так, постараются сперва расслабить, успокоить, помилование смертнику пообещать… Он и пойдет покорно, как баран, «в соответствующую тюрьму» за «остающимся сроком»… Но Абдула не баран. Когда помилование, акт показывают.

— Акт покажите! — прохрипел он и сам удивился: чего это я расхрипелся? — А, завтрак еще не давали, в горле пересохло!

— Вот, распишитесь, что с Актом о помиловании ознакомлены! — один из помощников поднес лежащий на папке еще один лист бумаги и протянул авторучку, а прокурор развернул документ, который перед этим зачитывал, лицевой стороной к Абдуле.

Быстро читать английские буквы Абдула не умел (арабскую вязь не умел тем более), но акт и без чтения выглядел солидно: сверху герб штата, под ним — жирный внушительный заголовок, затем аккуратные строчки текста крупными буквами, внизу листа — размашистая подпись и розовая печать с таким же гербом, как вверху.

Конечно, в наше время любой мальчишка на цветном принтере и не такое сварганит, люди доллары печатают, а не то, что подпись с печатью нарисовать, но, чувствовал Абдула, на такой подлог эти гяуры не пошли бы.

Так что, расписываться, нет? — Можно, конечно, и расписаться… Абдула едва не потянулся к протянутой авторучке, но привычка ни в чем не идти неверным навстречу взяла свое. Абдула не двинулся.

На лице у прокурора стало появляться недовольное недоумение, но тут всех отвлек какой-то шум при входе: все это время дверь камеры стояла нараспашку.

На пороге стоял разносчик пищи в тюремной синей «пижаме» с подносом на вытянутых руках и растерянно озирал неожиданную компанию. Наконец, его взгляд остановился на директоре тюрьмы:

— Завтрак для заключенного, сэр!

Выражение лица у прокурора стало еще более недовольным:

— Разве осужденный еще не завтракал? Ведь завтрак по расписанию в семь?

— Так, в семь… — проговорил директор тюрьмы слегка смущенным тоном, едва успев проглотить непрошенное «сэр»: прокурор не был его начальником, хотя, безусловно, относился к тем лицам, с которыми не стоит портить отношения. — Но осужденный Абдула Мехмет выговорил себе право совершать молитву… э-э… намаз до завтрака. Иначе он отказывался принимать пищу!

Под конец фразы голос директора окреп: морить заключенных голодом — такое не одобрил бы никакой прокурор Соединенных Штатов!

Абдула тоже приосанился, вспомнив, как добивался привилегии утреннего намаза и как добился ее всего за два дня — твердость, твердость! Конечно, ничего не мешало совершать намаз и после завтрака: мусульманин не раб предписаний и норм, он всегда свободен поступать сообразно обстоятельствам, не то, что эти гяуры, у которых каждый шаг обставлен таким числом инструкций и запретов, что никакой тюрьмы не надо, они сами в себе всегда носят свою тюрьму! Вот и тогда: заключенный от пищи отказывается? — Да пусть хоть подохнет! — Нет, сам директор уже на второй раз примчался, когда он снова от завтрака отказался (обеды и ужины Абдула поедал исправно), и сообщил, что Абдуле разрешается завтракать на час позже.

— Освободившееся время вы можете использовать по собственному усмотрению, — сказал он под конец.

— Мне нужен коврик для молитвы! — буркнул Абдула.

— Коврик? — не сразу «врубился» директор. — Хорошо, хорошо! Мы посмотрим, что можно сделать!

Коврик доставили на следующий день к вечеру. Из-за него Абдула шуметь уже не стал, но собирался, если бы доставку задержали.

Теперь можно было бы еще вдоволь покуражиться, усесться с завтраком поудобнее, растянуть его минут эдак на двадцать, пусть потопчутся, понервничают… Но Абдула вдруг почувствовал, что не в состоянии проглотить ни куска, ни глотка. Ни тепловатый бурый кофе, ни ватный хлеб, ни безвкусное масло, ни приторный джем (сегодня — желтый абрикосовый) его сейчас совершенно не прельщали. (Кофе ему всегда приносили тепловатым: «Горячий — в семь утра!» — заявил ему разносчик, когда в первый раз принес завтрак по новому расписанию. Но Абдула как раз предпочитал такой вот тепловатый, поскольку все равно этот напиток ни капли не походил на то, что знающие люди называют словом «кофе».)

— Не хочу завтрак, — проговорил Абдула.

Прокурор с начальником тюрьмы переглянулись и облегченно вздохнули. Они правильно оценили слова Абдулы не как демонстрацию, а как простое проявление отсутствия аппетита: люди перед казнью сплошь и рядом отказываются от еды.

— В таком случае мы можем отправляться? — спросил прокурор и, не дожидаясь ответа, пошел вон из камеры (про подпись Абдулы он, видимо, забыл).

Времени на сборы не полагалось: никаких личный вещей у Абдулы не было. Все, что на нем, и даже зубная щетка, было тюремным.

Начальник и двое «агентов» двинулись к двери за прокурором, и Абдуле, поскольку охранники готовы уже были его подталкивать, пришлось последовать их примеру и выйти в коридор мимо посторонившегося разносчика. Еще раз глянув на поднос, Абдула подумал, что если это все обман и на самом деле его ведут на казнь, жалеть об этом убогом завтраке ему не придется: в раю для него уже готово не такое угощение! Но следом промелькнула непрошенная мысль: а если вдруг в аду? Ведь веки вечные ему будут вспоминаться вот этот теплый кофе, безвкусный хлеб, пресное масло и приторный джем как восхитительные яства, которыми он мог бы усладиться на последок и пренебрег! «И как же я буду тогда грызть себя за это!» — Бесконечные муки бессильного укора вдруг представились Абдуле так живо, что он даже вздрогнул. Но тут же потряс головой, отгоняя неприятное видение, и твердо пошагал по коридору вслед за «агентами», впереди охранников.