Читаем Невыносимые противоречия (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Лумбия похожа на Колумбию как сон на реальность. Партизанские отряды, коррупция, наркоторговцы, тайная полиция. Генри Элвуд становится жертвой похищения. Луиза Гудисон впутывается в политические беспорядки. Франц Варгас ищет правду. Альбер Лонарди запускает революцию.

Stochastic

Stochastic

Невыносимые противоречия

Генри

- Слово не способно выразить всю глубину и смысл внутренних переживаний. Вагнер. - Генри погладил большим пальцем театральную брошюру и уставился на писсуар.

Он пытался измерить глубину своих переживаний настоящим моментом, но отвлекся на мысли об освещении. В туалете Бостонской оперы ламп было не меньше, чем в гримерках звезд. Генри много их повидал. Звезд, гримерок, туалетов. Он полжизни провел за сценой и, похоже, заразился страстью к показухе - если хочешь, чтобы тебя поняли, заставь их почувствовать то, что чувствуешь ты. Как иначе объяснить то, что он делает?

Дверь в туалет открылась, и на пороге появился высокий мужчина. Прошел к умывальнику, включил воду и уставился на отражение Генри в зеркале. Все они смотрели одинаково: сначала цеплялись взглядом за бабочку на его шее, потом пялились на выкрашенные в розовый цвет волосы.

Генри спрыгнул с подоконника и улыбнулся.

- Купишь фотографию звезды с автографом? Шеннон Элвуд лучшая в мире Изольда. Виктор Порки - лучший Тристан за всю историю театра.

Незнакомец вытер руки бумажным полотенцем, поправил золотые часы на запястье и прищурился. Яркий электрический свет подсыпал серебра в его волосы.

- Сотка, - прошептал Генри.

Мужчина приподнял бровь и полез в бумажник. Статусная игрушка: мягкая тесненная кожа, цена не меньше двухсот долларов.

- Опера Вагнера как увеличительное стекло. Погружаешься в нее и все становится большим, даже Вагнер становится большим, - Генри забрал деньги и вручил мужчине фотографию. - Опера Вагнера - это опера спасения. У Вагнера всегда кто-нибудь мечтает, чтобы его спасли: то юнец, то девица.

Он имел в виду спасение от скуки, но сообразил, что переигрывает, и заткнулся. С ним всегда так: когда его просят говорить, он молчит, когда не просят - болтает.

Подцепив ногтем угол фото, незнакомец достал пластинку похожую на жвачку и отправил ее в рот. Сегодня вечером МДА станет его увеличительным стеклом.

В зале зазвучали первые музыкальные аккорды. Звукоизоляция превратила их в далекое эхо.

- Твои волосы...

- Хотел покрасить в зеленый, но перепутал краску.

Кому бы Генри это не говорил, судя по вытянутым лицам, зеленый им нравился меньше, чем розовый.

- Странное место, чтобы продавать наркотики, - мужчина огляделся.

- Я люблю оперу, - Генри распахнул дверь в коридор.

- И как идет бизнес?

Деньги, кого волнуют деньги?

- Я делаю это из любви к искусству.

Мужчина шагнул ближе и обдал Генри запахом от Диора. Слишком навязчивая морская свежесть, слишком пружинящая походка. Не оборачиваясь, мужчина прошел по пустому коридору и скрылся за углом.

Генри прислонился к стене и прислушался. На сцене Изольда жаловалась на судьбу. А это значит, что все ценители усиленной кислотой оперы уже заняли свои места, не стоит ждать новых покупателей до антракта.

Он достал фотографию сияющей сценическим гримом Шеннон и отогнул край.

Он еще не решил, положит пластинку под язык или нет, когда в коридоре появился Карсон. Маленькая голова на широких плечах, собранные в хвост редкие волосы мышиного цвета.

С давних пор Карсон возглавлял охрану Бостонской оперы. Когда Генри был маленьким, Карсон опускался перед ним на одно колено и заглядывал в глаза. Теперь же смотрел на него с досадой как на разрядившийся мобильник.

Помахав Карсону, Генри положил на язык МДА. Он опять переигрывал.

- Что за... - Карсон нахмурился, раздувая ноздри.

Резко открыл дверь в туалет, оглядел пустой зал, принюхался. Наверняка, вспомнил, как поймал здесь Генри с косяком марихуаны.

- Покажи карманы.

Генри рассмеялся - стена за спиной превратилась в подобие вертикального батута, завибрировала, затрепыхалась.

Карсон сам не знал, что искал. Может шприц, может нож или даже пистолет. Все в театре знали, зиму Генри провел в клинике для реабилитации наркоманов. Все знали, от наркоманов можно ждать, чего угодно.

Генри прикрыл глаза и позволил Карсону забрать фотографии. Минутой раньше Карсон видел, как Генри закинулся кислотой, теперь легко сложил два плюс два.

- Твою мать, - пробормотал Карсон.

- Не выйдет, таким как ты она откусывает головы на первом свидании, - Генри рассмеялся, Карсон всегда был косноязычен.

Сейчас он компенсировал неловкость силой - вывернул Генри руку за спину и приложил его грудью о стену. Она вдруг перестала пружинить, и Генри едва успел откинуть назад голову, чтобы не разбить подбородок.

- Ты... - неумение Карсона подбирать слова обратилось морем, барахтаясь в нем, он дышал тяжело и надсадно. - Думаешь, можешь продавать наркотики в театре, потому что... Да ты просто маленькое, наглое, дешевое дерьмо...

- Дешевое? - хохотнул Генри.

Прижав его запястье к лопаткам, Карсон заставил его заткнуться и потащил к служебному коридору.

Старые афиши на сценах, люди в гриме, столики на колесах и распахнутая дверь в комнату с костюмами. От мелькнувших за ней разноцветных тряпок у Генри закружилась голова. Он зажмурился и открыл глаза только в офисе директора.

Секретарша, толстуха под сорок, хранящая верность ярким блузкам, при виде Карсона и Генри вскочила на ноги в предчувствии скандала.

Карсон распахнул дверь в кабинет директора и толкнул Генри к столу. Столешница врезалась в бедра, и Генри едва не завалился животом на частокол карандашей в стакане. Или упасть ему не позволил Карсон? Пыхтя и фыркая, он выбросил на стол фотографии, как Роял-флеш в покере.

Лысый мистер Коннор отклонился на спинку кресла и потер виски, готовясь к тяжелому разговору.

- Будь моя воля, я бы вызвал полицию, - прогудел Карсон. - У него пятнадцать фотографий, под изнанку каждой вклеена пластинка кислоты. И это только то, что он не успел продать. Я даже не представляю, сколько их было изначально. Не представляю, кто их покупал, - Карсон снова затряс Генри, на этот раз он искал деньги. - Вот! Тут пятьсот долларов.

Продолжая массировать виски, мистер Коннор посмотрел в сторону, ища утешения у своих дипломов и коллекционных изданий попсы семидесятых. Мистер Коннор ни черта не понимал в классической музыке, и в кресло директора оперы заполз из благотворительных фондов.

- А если бы среди его покупателей оказался полицейский? - бушевал Карсон. - Если бы полицейский зашел отлить, пока он в туалете раздавал кислоту? Если бы кто-то донес? Что если бы его взяли со всем этим в туалете нашего театра? Это уже не хранение и употребление. Это статья за распространение! Если бы его взяли, никто не поверил бы, что в театре никто ничего не знает.

- Карсон, отпусти Генри, пожалуйста, - попросил мистер Коннор.

Карсон отступил, и Генри пошатнулся.

- Нужно вызывать полицию и покончить с этим раз и навсегда, - сказал Карсон.

- Я не могу так поступить с Шеннон, - мистер Карсон со вздохом взял со стола фотографию примадонны Бостонской оперы. Артистизм, чувственность, элегантность. Третье сопрано в стране.

Снимки сделали месяц назад в рамках рекламы новой Вагнеровской программы.

- Но, - Карсон щелкнул суставами, - так не может больше продолжаться. Нельзя вечно терпеть его выходки...

- Нельзя, - согласился мистер Коннор и устало посмотрел на Генри. - Ты ведь и сам все понимаешь, Генри? Зачем ты это делаешь? Не поверю, что из-за денег. Тогда в чем причина?

Пусть начнется шоу, подумал Генри и продекламировал:

- Здесь мама сама сложила флаконы чудных зелий: для ран и болей вот бальзам. Но лучший сок - смертельный яд!

Он не обладал ни слухом, ни голосом, зато у него была отличная память на либретто.

Карсон и Коннор приоткрыли рты.

- Ты подставляешь не только нас, но и причиняешь боль своей матери, - Коннор зашел с другой стороны.

- Что снилось мне о стыде? - отозвался Генри, директор снова потер виски, а Карсон сжал кулаки.

- Она и так с тобой натерпелась.

- Правда ли это?

- У нее руки тряслись, когда она рассказывала мне в прошлом году о твоей передозировке, о том, что пришлось положить тебя на реабилитацию, - мистер Коннор почесал подбородок. - А как она переживала, что из-за этого всего ты пропустил последний год школы...

- Что я утратил? - всплеснув руками, Генри упал в кресло.

Мистер Коннор посмотрел на него, потом на Карсона, вздохнул и сдался. Не задавая больше вопросов, он уткнулся в экран компьютера. Карсон вышел, поскрипел половицами за дверью и вернулся. Отчасти чтобы позлить его, отчасти, потому что в горле пересохло, Генри, не спрашивая разрешения, потянулся к бутылке воды на столе директора. Наполнил стакан и снова развалился в кресле. В голове играла музыка. С каждой минутой молчания она становилась громче и настойчивее, наркотик гонял по венам Генри волны одни и тех же мотивов, они подтачивали время и размывали сознание.

Шеннон ворвалась в кабинет взрывной волной. Блески в волосах, на веках, губах и в вырезе декольте.

- Поверить не могу! Как ты мог, Генри! Оскорбить и унизить меня. Оскорбить и унизить всё, что я люблю. Всех, кого я уважаю, - звонкий и высокий голос Шеннон пронзал Генри насквозь. - Где ты взял наркотики? Как посмел принести их сюда? Генри! Отвечай, когда я с тобой разговариваю!

Румянец на ее щеках. Часто вздымающаяся грудь.

- Мне вздыхать ли, или слушать, вглубь спуститься или с эфиром слиться сладко? - приглушенно и растерянно произнес он.

В отличие от Карсона и Коннора, Шеннон узнала "Тристана и Изольду". Шагнув к Генри, она влепила ему пощёчину.

- Не смей! Мне надоели твои игры.

- Растаять, исчезнуть, всё забыть, - прошептал Генри, прижимая ладонь к щеке.

Шоу близилось к кульминации.

- Шеннон, я... - смущённый и озадаченный семейной сценой, Коннор поднялся на ноги и развёл руками. - Мне очень жаль, но я не могу позволить этому повториться, не могу позволить продавать в театре наркотики, я должен принять меры.

- Да, конечно. Я всё понимаю. Это мой позор и моё наказание. Никто не должен больше страдать, - Шеннон прикрыла глаза и приложила руку ко лбу.

- Я больше не хочу видеть его в моём театре, - сказал Коннор.

- Конечно, - Шеннон вздохнула. - Поверить не могу. Я сделала все, чтобы вытащить его из этого дерьма. Триста тысяч потратила на лечение, а он...

Шеннон пошатнулась и схватилась за любезно предложенную Карсоном руку.

- Вызови нам машину, Карсон, будь добр.

Коннор усадил её в своё кресло. Предложил воды. Кольца на пальцах звякнули о грани стакана. Губы и глаза Шеннон увлажнились.

- Мне так жаль, - она покачала головой.

- Ты ни в чем не виновата, - мистер Коннор погладил Шеннон по плечу.

Луиза

Крыло самолета резало похожие на пену молочного коктейля облака. На толстом стекле дрожали капли влаги. Что-то завораживающее чудилось Луизе в их отчаянном и безнадёжном напряжении.

Оторвав взгляд от окна, Луиза посмотрела на родителей. До чего же непривычно было снова видеть их вместе. После развода прошло два года. Генрих запустил бороду и стал закрашивать седые виски. В тату салоне Амалии появилась подвальная галерея. У них даже друзей общих не осталось.

Сейчас они сидели рядом, и им не о чем было говорить. Амалия листала журнал - дорогие часы на глянцевых страницах. Генрих крутил пакет сока и рассматривал потолок. В воображении Луизы он был разумом, она - телом их брака. Амалия сменила привычные рванные джинсы на деловой костюм и распустила волосы, чтобы скрыть татуировки на шее. Из-за этого она напоминала птичку запертую в клетке. Клетка, правда, была золотой - сумма с девятью нулями на полугодовом контракте отца. Президент Лумбии Эдуардо Варгас пригласил Генриха для модернизации единственной в стране АЭС и пожелал, чтобы инженер приехал с семьёй. Луиза, Амалия и Генрих обсудили предложение президента на семейном совете вроде тех, на которых когда-то решали поедет ли Луиза на школьные каникулы учить французский в Марсель или проведёт лето у бабушки в Канзасе. В итоге условились, что Амалия получит сорок процентов от суммы, указанной в контракте, Луиза - десять и отправились в Лумбию.

С высоты птичьего полёта Лумбия обилием зелени напоминала табачные плантации бабушки Луизы в Канзасе. Самолёт пошёл на снижение над столицей. Внизу легли кольца дорог. В салоне засуетились пассажиры: поспешно выпутывался из одеял мужчина напротив, его соседка дожёвывала апельсин и складывала шкурки в бумажный пакет, впереди уронила айпад девчонка с розовыми взъерошенными волосами. Или мальчишка, судя по большому размеру ноги.

Во время посадки Луиза думала о Лумбийской кухне, о вилле, которую им обещал президент, и о предстоящем приёме в его дворце.

Самолет несколько раз вздрогнул и коснулся посадочной полосы.

- Я уронила телефон, - пожаловалась Амалия.

Генрих наклонился, тронул плечом её колено, Луиза заметила намечающуюся лысину на его затылке.

Самолет замер. Стюардесса открыла дверь, в салон ворвался солнечный свет, в воздухе воспарили пылинки.

Девчонка с розовыми волосами таки оказалась мальчишкой. Ничего особенного: худой, высокий, смазливый. Гораздо интереснее была женщина, которая висла у него на руке в зале ожидания багажа. Она напоминала кинодив немого кино: пышная грудь и бедра, тонкая талия, кукольная фигура затянута в узкое платье. Тонкая дорогая ткань. Золотые браслеты на запястьях, идеальная прическа и косметика. Она выглядела как знаменитость. Её встречала целая делегация: мужчины в тёмных костюмах и женщины с цветами выстроили в живой коридор.

Наблюдая за этой суетой, Луиза решила, что где-то видела эту красивую женщину. Мальчишка с розовыми волосами, наверняка, был избалованным сыночком знаменитой мамаши. Теперь Луиза заметила не только розовые волосы и дорогие, пусть и небражные шмотки, но и его недовольное выражение лица. Он ни разу не улыбнулся, ни разу не разлепил губы, ни слова не сказал матери и не кивнул встречающим.

- Смотри, - Амалия потянула Луизу в сувенирную лавку, и Луиза потеряла из виду блистательную женщину и ее розововолосого отпрыска.

На витрине стояли статуэтки из кости и дерева, со стен свисали яркие ткани. Платки, пледы и даже ковры. В одном из путеводителей Луиза читала, что Лумбия с древних времен славится ручными росписями по тканям.