Читаем Квинт Лициний 2, ч.1 онлайн бесплатно
Пролог
Лето выгибалось золотистой дугой, поначалу невероятно длинное, достигнув же середины, вдруг принялось укорачиваться все быстрее и быстрее.
Запертый в глуши, на хуторе взморья, более чем в ста километрах от Риги, где не было не только телевизора, но и газет, я мог просто жить. Начав утро с литра парного молока и нескольких густо присыпанных крупной солью ломтей ржаного хлеба, я шел бродить по знакомым лесным тропинкам, где из утоптанной земли, расталкивая порыжевшую хвою к краям, венами проступали переплетения корней. Качались лиловые метелки приземистого вереска, а сквозь строй коренастых стволов доносился убаюкивающий шум волн - и все, больше никаких звуков. Линия пляжа была чиста от людей до горизонта в обе стороны, лишь дважды в день мимо неторопливо прогуливался пограничный наряд, но ветер быстро затирал его следы.
Жарким днем, закончив упражнения, я падал спиной на разогретый песок между невысокими дюнами. Расслабив противно дрожащие мышцы, разметывался витрувианским человеком и грезил, глядя вверх. Оттуда, сквозь легкомысленную синеву и причудливые башни облаков, на меня выжидающе поглядывала Вечность.
Как-то очень постепенно, но неотвратимо, пожилой циник растворился в теле подростка, оставив от себя лишь муть послезнания да горечь катастрофы.
Изменилось все. Мысли перестали сбиваться на вялое движение по затхлому кругу, а неслись упругим потоком в будоражащее воображение будущее. Мир вновь стал восприниматься выпукло и ярко. Неожиданный восторг мог накатить от любой мелочи: доносящегося с полей запаха скошенного и уже чуть подвялившегося на солнце разноцветья, беззастенчивого стрекота кузнечика c обочины или разбега прожилок на слюдяных крыльях присевшей на запястье стрекозы. Вернулась и порывистость движений. Сучковатое дерево стало вызовом, преодолеть который можно только взметнувшись вверх до самой последней, опасно раскачивающейся развилки. Я вцеплялся в нее перемазанными душистой смолой ладонями и, запалено дыша, окидывал победным взором открывающуюся ширь.
А еще до потемнения в глазах хотелось быть рядом с Томой, и я чуть ли не ежедневно придумывал нашу случайную летнюю встречу. Да, я наизусть, до дня знал ее планы: сначала к бабушке под Винницу, на парное молоко, черешню, прыгать с Чертова моста в Южный Буг и пугаться бодливых коров, а потом на два месяца с родителями под Феодосию, к вареной кукурузе и свежему бризу.
"Но ведь это только планы! Они же могут и измениться, разве нет? А коли так, - грезил я, - то нельзя исключать и того, что они поедут не в Крым, а куда-нибудь в другое место. Что Крым, да Крым, они там уже сто раз были! А в Прибалтике летом чудо как хорошо. И если вдруг они поедут сюда, то, в конце концов, Тома знает, что я в Латвии... Поэтому нельзя исключить, - вводил я в свою логику допущение, - и того, что они как-нибудь проедут мимо меня, на поезде или автобусе".
Поэтому, оказываясь по какой-нибудь надобности на обочине дороги или у железнодорожных путей, я с надеждой вглядывался в проплывающие мимо лица.
Ах, эти расцветившие лето неумеренные мечты! Лишь иногда мне в голову тайком проскальзывала мысль: "а ведь этого не случится", - и становилось очень не по себе.
Но вот теперь это все уже позади. Конец августа, и я еду убивать.
- До школы! - выкрикнул снизу печальный Паштет.
Тепловоз в ответ сначала энергично свистнул, а затем лязгнул сцепками и резко рванул, словно пытаясь выдернуть из-под меня старенький скрипучий вагон. Я покрепче вцепился в облупившийся поручень и высунулся из густо пропахшего куревом тамбура наружу. Поезд "Малая Вишера - Бологое" постепенно разгонялся, и встречный поток воздуха принялся перебирать отросшие за лето вихры. Я поежился от щекотки, еще раз махнул на прощанье уплывающей назад фигурке и с пробуждающимся рыбачьим азартом вгляделся в темные воды тянущегося вдоль железки озера со звучным, отдающим дремучей архаикой названием Зван.
В этот раз ничего не удалось. Ни в лес сходить, ни окушков на зорьке потягать с шаткого самодельного мостка. Только посмотрел с завистью на Пашкину добычу - здоровую корзину, доверху заполненную бравыми подосиновиками, да с зверским аппетитом торопливо выхлебал целый горшок плотной ухи. Горбатые, почти черные окуни и четвертинки картофеля, что брызжет соком под ножом, час томились на бульоне, оставшемся от варки раков, а в самом конце, уже сняв огромную стальную кастрюлю с огня, Пашкин дед всыпал туда крупно рубленых стрелок чеснока. Перед таким невозможно устоять. Да я и не пытался.
Ну, ничего. В следующий раз - обязательно все сделаю сам, и порыбачу, и в лес схожу. Но сейчас - труба зовет.
Пашка, конечно, был не на шутку раздосадован. Он-то раскатал губу, что Дюха приехал на всю последнюю неделю, и начал оживленно расписывать ожидающие нас радости, как только я спрыгнул с высокой подножки. Здесь было все, вплоть до баньки по-черному и удививших меня своей раскрепощенностью планов на местных девчонок, однако я его жестоко обломал.
Паштет был заинтригован не на шутку, Пашка вился вокруг меня назойливой мухой, но я лишь мычал невнятно "надо, очень надо". Он, похоже, в итоге заподозрил меня в страданиях по случившейся летом новой любови. Я не стал его разубеждать, лишь договорился об алиби для родителей.
Вагон качнуло сильней. Я в последний раз с удовольствием втянул пахнущий разогретыми шпалами воздух, захлопнул дверь и, подняв с пола свой багаж, пошел внутрь. Аккуратно уложил на полку дерматиновый чехол с разборным луком и стрелами - не дай бог повредится что-то, запасного плана у меня нет. Спортивную сумку, в которой под слоем запасной одежды и пакета с едой прятались пистолет и кинжал, поставил на жесткое сидение рядом с собой, на всякий случай перекинув ремень через плечо.
Достал яблоко и вдумчиво захрустел. До Москвы с пересадками трястись до самого вечера, планы обеих операций выверены сто раз, остается только мозг качать... Поэтому открыл "Введение в теорию множеств и общую топологию" Александрова ближе к середине и попытался самостоятельно вникнуть в очередную метризационную теорему. Увы, как всегда, безнадежно, только голова налилась тяжестью в затылке.
Кто, ну кто все эти люди, способные понять фразы: "спектром коммутативного кольца называется множество всех простых идеалов этого кольца. Обычно спектр снабжается топологией Зарисского и пучком коммутативных колец, что делает его локально окольцованным пространством?!" И ведь это - еще только учебник для студентов...
Обреченно зажмурился, готовясь, и
Так... "В нормальном пространстве всякие два дизъюнктные замкнутые множества функционально отделимы". Ну, для евклидова пространства это понятно даже на интуитивном уровне... Действительно, для любых двух замкнутых не пересекающихся множеств существует поверхность, разделяющая пространство на две не пересекающиеся части так, что каждое множество целиком принадлежит одной из этих частей. А вот в функциональных пространствах, банаховом или Гилберта, гарантировать отделимость произвольных множеств нельзя, надо разбираться в каждом частном случае...
Хватило меня минут на двадцать пять, за которые я успел понять доказательство леммы Урысона и восхититься изяществом логики, а затем пришла расплата. Сначала по восходящей заныло в висках, потом как будто плеснули кипятком на теменные доли, под кость, прямо на серое вещество, и из левой ноздри закапала кровь.
- Да чтоб тебя... - пробормотал я расстроено, успев, однако, подставить предусмотрительно вынутый из кармана носовой платок.
Опыт - великое дело. За лето я приноровился и теперь обычно могу вовремя остановиться, до наступления расплаты, но уж больно красивые перспективы приоткрылись мне с этой индуктивной размерностью... Не удержался, теперь опять хлюпай носом.
Я запрокинул голову, старательно не встречаясь взглядом с обеспокоенной старушкой напротив:
- Все в порядке... У меня так иногда бывает, сейчас пройдет.
Бывает, да, бывает... Да почти каждый раз так бывает.
Барьер оказался неожиданно высок, и уровни абстракций, на которые выходят даже студенты матмеха, даются тяжело. Хорошо, что я предусмотрительно начал подтягивать понимания постепенно, начиная с крепких старшекурсников. И даже это оказалось далеко не просто. А попробуй я накинуть на себя кальку с какого-нибудь современного математического гения, то, возможно, уже пускал бы слюни в специализированном заведении. И вдвойне хорошо, что прокачка моих способностей все-таки идет.
Идет, понемногу, но идет. Кое-какие направления за первые два курса я уже способен осознавать самостоятельно, даже без брейнсерфинга. И на сложные темы меня теперь хватает дольше...
Я отнял платок от носа, проверяя. Течь перестало, но где-то в глубине ноздри на вдохе мягко колыхался чуть схватившийся кровяной сгусток, грозя новым потоком. Пошарил по нагрудному карману, ища заначенный клок ваты, и ликвидировал опасность затычкой.
Если бы раскачка моей способности к математике не шла, пришлось бы искать какой-то другой план. Ну, как план... Это, собственно, и не план, а так - направление. Закладка фундамента под будущее. В любом случае пригодится.
Страну затягивает в фатальную воронку, и, действуя только из-за кулис, ее не спасти. Послезнание истории скоро закончится - еще года три, и неизбежно пойдут заметные отклонения. Конечно, у меня и тогда останется немало козырей: научно-техническая информация, понимание социальных трендов и, самое главное, люди - те, которые в тот раз не скурвились. Но этого может и не хватить. Поэтому рано или поздно придется выходить на политическую сцену самому, а маска математического гения может сработать как первая ступень ракеты, вытолкнув меня повыше. Если смогу сыграть эту роль. Если мозги позволят...
Вагон немного качнуло на легком повороте левее, колеса застучали на стрелках, колеи стали ветвиться - Бологое. Я убрал платок в карман, книгу в сумку и потянулся на полку за чехлом. Осторожно, главное - осторожно... Сегодня я должен кинуть под колесо Истории первый по-настоящему увесистый булыжник, направив ее по совершенно новой траектории. Главное - чтоб рука не дрогнула.
В Москве, несмотря на вечер, было как в бане: жара за тридцать и парило после недавнего ливня. Именно из-за необычайной жары через три дня полыхнет в американском посольстве - проводка не справится с нагрузкой от кондиционеров и аппаратуры радиоэлектронной разведки.
Я ухмыльнулся: "надеюсь, "энтомологи" Андропова готовы. Может быть даже на обратном пути пройдусь мимо, полюбуюсь".
На вокзале было людно и суетно, под крышей неумолчный шум - конец августа.
Я пробирался, оглядываясь, узнавая и не узнавая одновременно. На удивление новый и достаточно чистый асфальт. Нет бомжей. Нет чемоданов на колесиках. Размякшие вафельные стаканчики в руках девчонок. Короткие цветастые платья до середины бедер... Заглядевшись, я чуть не врезался в дедка-носильщика, толкающего тележку с чемоданами.
На выходе из здания, на Комсомольской площади, в три ряда терпеливо ждали седоков светло-оливковые "Волги" с шашечками на боку; вдоль Казанского неторопливо дребезжал желто-красный трамвайчик. Справа, за мостом, было просторно - там еще не встали корпуса международных банков. И, конечно, нет проспекта Сахарова.
"Интересно" - удивленно мотнул я головой, - "и кому это пришла в голову светлая мысль отгрызть от улицы Маши Порываевой большой кус в пользу этого диссидента? Тот здесь и не бывал. А Маша на этом пятачке выросла. Отсюда ушла добровольцем в ополчение, в разведку. А, когда автомат палача-эссесовца плюнул свинцом - в вечность. Это ж каким надо было быть ушлепком, что б переименовывать такую улицу..."
Свернул налево, к метро. Я шел, бездумно скользя взглядом. Красно-белые телефон-автоматы. Видно, что недавно освежали покраску. А вот бело-синий троллейбус с зализанными по моде шестидесятых углами уже слегка облупился. Чистильщик обуви сидит за витринными стеклами будки, словно в аквариуме. Люди, читающие у щита утреннюю "Правду". Очередь к бочке с квасом... Выпить, что ли?
Несмотря на жару, нутро мерзко холодило ощущением провала. Я и не нашел достойного выхода. Теперь буду расплачиваться за это жизнями не самых плохих людей...
В метро, у аппаратов для размена серебра я остановился и, под непрерывный звон высыпающихся в лотки пятачков, предпринял очередную мучительную попытку найти спасительную идею без крови. Или, хотя бы, без такой крови.
Никак... Ничего...
Ну, что ж... Я знал, что будет непросто и готовился к этому.
Вдохнул, выдохнул и поднял первый щит - вот шевелится, скрипя обломками зубов, подвешенный под проклятым афганским небом "красный тюльпан". Раз. Кол, и плачет кровью из пустых глазниц плененный шурави. Два. Нецелованный мальчишка-спинальник с надеждой спрашивает у врача: "Меня вылечат"? Три. Поседевшие матери. Четыре. Поток героина. Пять.
Еще? Лагерь Бадабер. Ущелье Хазар. Кишлак Хара.
Хватит?!
Помотал головой, развеивая вставшую перед глазами красноватую муть. Хватит...
Решительно подхватил сумки, распрямил плечи и, чуть ли не чеканя шаг, пошел к эскалатору. Готов. Да чтобы это не случилось... Да я...
Я. Готов. Убивать.
Я быстро заполнял лист ломаным насталиком. На классическую арабскую каллиграфию нет времени, да и не место. Вокруг - глухой московский дворик, куда почти не выходит окон, поэтому никто не задаст глупых вопросов: "Мальчик, а почему ты пишешь в перчатках? И справа налево"?
Заранее продуманный текст послушно стелется строчками, сплетаясь в причудливую вязь, в которых знающий фарси да прочтет:
"Его Превосходительству господину Нематолла Нассири, лично в руки.
Ваше Превосходительство, доводим до Вашего сведения недавно поступившую к нам информацию о том, что в рядах фракции Хальк Народно-демократической партии Афганистана небольшой группой заговорщиков в течение последнего года был составлен реалистичный план военного свержения правительства Муххамеда Дауд Хана.
