Читаем Строптивая женщина онлайн бесплатно

Как только я вошла в прихожую, моя секретарша подняла глаза от машинки и улыбнулась мне. Ее прислало агентство год назад вместо фрау Ротхалер, которая заявила начальнику отдела кадров, что не может работать с женщиной, чье жизненное кредо — непомерное честолюбие. На самом деле она, конечно, прекрасно понимала, что совершенно не отвечает моим требованиям. Меня же ее полный глубокой печали взгляд, который она бросала на часы ежедневно в половине пятого, и ее обязательная фраза: «Я должна наконец уделить внимание собственному мужу» — доводили до белого каления. И вот мое терпение лопнуло.

Дело было вовсе не в честолюбии, а в элементарной зависти. С одной стороны, она называла меня недоделанной женщиной, потому что я не могла похвастаться звереющим в ожидании горячего ужина супругом. С другой — ее возмущали мои понятия о морали. Постель без мужа — совсем необязательно пустая постель, и, естественно, это не было для нее тайной. Я подозреваю, что она предпочла бы в роли начальницы фригидную мужеподобную особу, а не женщину, которая крутила роман не только с владельцем фирмы, но и с его зятем. Фрау Ротхалер перевелась в картографическое подразделение, где не практиковалась сверхурочная работа, а ее начальником стал мужчина, который был женат и сам требовал от своей супруги пунктуальности при подаче ужина.

Жанин Энгельбрехт, моя новая секретарша, зашла вслед за мной в кабинет.

— Поздравляю вас, — сказала она, протягивая мне руку.

Мне нравилась Жанин. Деловитая, работоспособная, Жанин олицетворяла для меня ту новую генерацию молодых замужних женщин, которые пытаются в расхожем призыве «Эмансипация или брак» заменить «или» на многообещающее «и». А это в наше время совсем непростое дело.

На моем письменном столе стоял прелестный букет в стеклянной вазе, а рядом лежала открытка. Я взяла ее в руки. Все сотрудники бюро подписали теплое поздравление по случаю моего дня рождения, и я тут же попросила Жанин приготовить шампанское для маленького приема.

Я уладила по телефону несколько дел и заказала столик в небольшом итальянском ресторане, который так нравился Андреа. Андреа — это моя двадцатилетняя дочь. Она учится в Берлине и собирается стать специалистом по охране окружающей среды. Это она объяснила за столиком «Охотничьего домика», где мы отмечали получение ею аттестата зрелости.

— Под экологически направленной охраной природы, — говорила она, подцепив на вилку грибок, явно насыщенный химикалиями, — прежде всего понимается признание важнейших взаимосвязей и постоянно меняющихся зависимостей в окружающей среде.

Я до сих пор ощущаю укол в сердце, вспоминая о том, с какой любовью Георг обнял Андреа после этой тирады и какие неприлично дорогие часы преподнес он ей в качестве подарка к окончанию школы. Георг. Самый лучший мужчина в моей жизни. Самый внимательный. Самый нежный. И умерший по моей вине и по вине его собственной дочери.

Отец Андреа, Бернхард Штритмайстер, естественно, считал неразумным желание дочери изучать экологию.

— Учеба без всяких профессиональных перспектив, — заявил он, конечно, предусмотрительно промолчав о том, что в принципе считает охрану природы глупейшим занятием, потому что побаивается острого язычка Андреа.

После приема в офисе я отправилась домой. Приняла душ, переоделась и стала дожидаться Давида. Взглянув мельком в зеркало в прихожей, я остановилась и попыталась посмотреть на себя глазами постороннего. Тяжелые каштановые волосы, веснушки, серые глаза, морщинки вокруг них. Слишком широкий нос, слишком полный рот — и на несколько мгновений ко мне вновь вернулось ощущение собственной неполноценности. Как подросток в переходном возрасте, я вдруг возненавидела себя; все же окружающие меня лица и тела казались мне в то время совершенством по сравнению со мной. Ярко накрашенные губы, прозрачные тени на веках, длинные юбки, вытертые джинсы. Я не была настолько глупой, чтобы полагать, что все в мире будет в порядке, если я не стану ни о чем задумываться. Но все же предпочитала убегать от проблем реального мира, оставаться в коконе из сахарной ваты и погружаться в любовные романы, где герой сердечно спрашивал героиню, согласна ли она разделить с ним жизнь, а та в ответ бросалась ему на грудь. И это была широкая, мужественная грудь, на которой прятался тоже широкий и объемистый бумажник. В том сказочном мире были коварство и любовь, но все интриги в результате прояснялись, и любовь прямой дорогой приводила героев к алтарю.

Для меня до сих пор остается загадкой, как я умудрилась дожить до восемнадцати лет, не проявляя ни к чему явных пристрастий, без симпатий и амбиций. Но это было действительно так. Мой отец не требовал от женщин многого. «Женщинам место в кухне», — говаривал он, ухмыляясь, двум моим младшим братьям, когда они делали что-то лучше, чем я. Они плохо учились, но в глазах моего отца это лишь доказывало их мужские способности и нормальные наклонности — в отличие от «неких баб», непременно стремящихся куда-то наверх.

Моя мама никогда не оспаривала таких утверждений отца — может быть, потому, что в глубине души сама считала, что от женщин не бывает особого прока. Она постоянно напоминала мне о скромности, подразумевая под этим нечто иное. Она полагала, что я не имею права предъявлять к мужчинам какие-то требования, а, напротив, должна делать то, что они от меня ждут. Что ж, это как раз понятно: мужчинам требовалась «хорошая» жена. Она не объясняла мне, что это значит, однако я и сама это знала. Хорошая жена— это значит полная идиотка. Она балует мужа, поддерживает его, заботится о нем, сострадает… А что получает взамен? Деньги на хозяйство, которых постоянно не хватает, грубые словечки, когда хочется нежности, упреки, если она допустила хоть в чем-нибудь слабинку. Нет уж, спасибо, думала я и клялась себе, что моя жизнь сложится совсем по-другому.

И тут-то, в восемнадцать лет, я встретила Бернхарда Штритмайстера: он монтировал в нашей школе распределительные щиты. Ему было двадцать шесть лет, он работал инженером-электриком и излучал такую мужественность, что это должно было бы насторожить меня. Но я в это время в очередной раз поссорилась с отцом, была ужасно расстроена, а под рабочей курткой Бернхарда оказалась широкая мужественная грудь. И бумажник тоже присутствовал.

Я была так очарована знакомством с блестящим молодым человеком, что отмахнулась от здравых советов моей подруги Иоганны, которая уговаривала меня сходить к гинекологу, чтобы он выписал мне пилюли. Но я положилась на опыт Бернхарда, практиковавшего прерванное половое сношение. Это действо каждый раз безмерно пугало меня. Он проделывал его рывком и так торопливо, что я спрашивала себя: уж не становится ли у меня внутри в решающий момент так горячо, что он выскакивает оттуда, боясь обжечься?! Оргазма я ни разу не испытала, но считала это в порядке вещей, потому что в проштудированных мной любовных романах об этом не было сказано ни слова, главное ведь — чтобы Бернхард был доволен.

Видимо, однажды коитус оказался недостаточно прерванным. Я забеременела, бросила школу, и мы поженились.

В дверь позвонили. Это Давид. Как всегда, когда я его видела, на секунду у меня замирало сердце. В этот момент я чувствовала себя одной из тех женщин, что год за годом наблюдают за своим любимым киногероем. В результате он кажется им таким близким, как будто они дотрагиваются до него, говорят с ним. При этом они, конечно, осознают, что лицо, которое они так любят, меняется с годами так же, как и их собственное, но надеются предотвратить это. Отец Давида был шведом, мать — немкой. От матери он унаследовал деловую хватку, а от отца — неподражаемо элегантную внешность и густые светлые волосы.

— С днем рождения, Марлена! — произнес он и преподнес мне белую розу.

Я улыбнулась. Такую же белую розу преподнес он мне в мой первый рабочий день в издательском доме Винтерборна. Я устроилась туда секретаршей и нашла в приемной эту розу на моем рабочем столе. Неужели это было четырнадцать лет назад?

Я откупорила шампанское.

— Что у вас с Каролой?

— Она подала на развод. Мы встретились вчера у адвоката. Я буду рад, если все наконец закончится, — он склонил голову ко мне на плечо — очень устало, как мне показалось.

— Ты жалеешь о работе в издательстве? — спросила я.

— Да. Конечно. Я вложил туда столько сил и энергии. И любви. — Он засмеялся. — Иногда мне кажется, что я и на Кароле женился из-за Георга. Прежде всего я был влюблен в своего свекра и в его издательство. — Он замолчал, и я опустила глаза, пытаясь избежать его взгляда. По нашей молчаливой договоренности мы не упоминали имени Георга. Было слишком больно говорить об этом.

— Карола назначила нового заведующего производственным отделом, — сообщила я.

— Я его знаю?

— Он из Гамбурга. Совсем молодой.

Давид горько улыбнулся:

— Молодой… А ты? Как у вас складываются отношения с Каролой?

— Она избегает меня, но в то же время нуждается во мне. У моего отдела прекрасные показатели.

Мы оба замолчали. Потом он произнес:

— В сорок восемь лет тяжело начинать все сначала. Но… — Его лицо просветлело. Он взял меня за руку. — Марлена, я получил прекрасное предложение. Из Стокгольма. Очень солидное, уважаемое издательство. Со следующего месяца могу приступать к работе.

Стокгольм… Я в недоумении уставилась на него.

Он еще крепче сжал мою руку:

— И ты поедешь со мной. Положишь Кароле на стол заявление об уходе и отправишься со мной в Швецию. Мы снимем дом… Я знаю, Стокгольм тебе понравится. — Потом он добавил, что будет лучше, если я не буду работать вместе с его бывшей женой, чтобы не напоминать постоянно себе и ей о случившемся.

Я встала и подошла к окну. Я жила в очень дорогой квартире с большой террасой-балконом, заставленной кадками с кустами и деревьями. Некоторые из них уже цвели. «Как просто убежать, — думала я. — Все бросить. Но способна ли я на это?»

— Но я ни слова не знаю по-шведски. Что же я буду делать в Стокгольме?

Давид улыбнулся:

— Заниматься домом, знакомиться с городом, заводить новых друзей — все, что захочешь! А когда мы с Каролой разведемся…

Он взглянул на меня. Солнце осветило его волосы. Две глубокие складки пролегли у его губ. Волосы поредели с годами, он стал носить очки.

— Это все так неожиданно, Давид. — Я была смущена. Почему я колеблюсь, когда цель так близка? Потому что я была влюблена в Георга? Но я когда-то любила и Бернхарда, и Никласа. Я вообще влюбчива.

Я не успела ответить, как в дверь опять позвонили. Потом в замке повернулся ключ.

— Это Андреа. — Я обняла Давида. — Мы поговорим обо всем завтра, согласен?

Я выбежала в прихожую. Андреа бросила сумку и прижалась ко мне:

— Ну что, мамуленька? Праздник удался?

Она отпустила меня, прошла в комнату, поздоровалась с Давидом и плюхнулась на кушетку.

Давид положил небольшой сверток на мой секретер.

— Посмотришь потом, — сказал он мне и собрался уходить.

Давид хотел оставить нас с Андреа вдвоем, он всегда бывал очень деликатным в таких ситуациях. Но у двери все же задержался:

— В следующем году, в день твоего рождения, мы сможем пожениться. Что ты об этом думаешь? — Он подмигнул Андреа, и она прыснула.

Я сразу почувствовала себя совершенно спокойной. Похоже, круг замкнулся. Давид больше не мой любовник, он почти что супруг. Я вдруг ощутила, насколько я вымоталась, как будто позади осталась долгая трудная дорога.

Чуть позже я стояла в ванной и красилась. Вошла Андреа. Она переоделась: платье, большие серьги-кольца в ушах, туфли без каблуков. Ее кожа на руках, на шее и груди была очень светлой: как все рыжеволосые, она избегала солнца.

Она присела на край ванны. Эта привычка сохранилась у нее с детства — сидеть на ванне, пока я привожу себя в порядок.

— Возьми розовую помаду, — говорила она мне. Или: — Еще чуть-чуть краски на веки. — И мы смеялись, две женщины, надевающие шапки-невидимки, отправляясь в путешествие по джунглям жизни.

— Мне нужно поговорить с тобой.

— Да? — Я попрыскалась духами.

— Я встречаюсь с одним человеком. Его зовут Томас. Он вскоре защищает диплом по химии.

— Прекрасно!

— Я беременна.

Наши глаза встретились в зеркале. Я понимала, что от меня что-то требуется в такой ситуации: назидательная речь, крик радости, материнская мягкость. Но во мне бушевала только ярость.

— Ну и?.. — спросила я сухо.

Андреа встала. Ее лицо покраснело:

— Мы поженимся.

— А твоя учеба?

— Придется бросить.

Я резко повернулась к ней:

— Ты что, с ума сошла?

Она закусила губы. Еще одна детская привычка. В такие моменты ей бесполезно было что-либо доказывать.

Мы молча прошли обратно в комнату. Я уселась, взяла бокал и отпила глоток шампанского. Бабушка, думала я, почему у тебя такие злые глаза?

— Хочешь шампанского? — спросила я.

Она кивнула.

Я попыталась взять себя в руки и взглянуть на вещи трезво. Конечно, это ее законное право— произвести на свет ребенка. Конечно, я рада, что рядом с ней будет милый, достойный человек. Я вполне могу поддержать ее материально, чтобы она могла учиться и одновременно содержать ребенка.

— Не волнуйся, мама. Мы с Томасом собираемся поддерживать страшно старомодные отношения.

Андреа объяснила, что Томас взял кредит на строительство дома. У него уже есть в перспективе рабочее место — в той самой фирме, которая финансировала его дипломную работу. Следовательно, он будет кормильцем, а она — домохозяйкой.

— Ах, вот как! — иронически заметила я. — Ты, оказывается, очень хочешь печь пироги, варить вишневый джем, подшивать гардины… Знакомая песня! А что ты станешь делать, если твой брак окажется неудачным? Или вдруг твой Томас попадет в катастрофу и останется инвалидом? Как ты тогда будешь зарабатывать на жизнь? Приготовлением вишневого джема?

— Я прекрасно знала, что ты именно так и прореагируешь! — запальчиво воскликнула она.

— А чего ты ждала? Что я от радости до потолка подпрыгну?

— Но это ведь не твоя жизнь! Что ты так волнуешься? Я хочу иметь семью.

— И полностью зависеть от мужчины?

— Боже мой! Почему ты свой неудачный опыт должна распространять на других?

Я попыталась объяснить ей, что женщина без профессии и образования обречена на вечную зависимость, в чем ей обязательно придется раскаяться. Что ее желанию иметь семью вовсе не противоречит стремление учиться дальше. — Я буду женой и матерью. Разве это не профессия?

— То, что ты имеешь в виду — какая-то растительная жизнь.

— А может быть, я считаю, что нашему миру пора вернуться к традиционным ценностям.

Я отставила бокал в сторону.