Читаем Джейн из Лантерн-Хилл онлайн бесплатно

Глава 1

Джейн всегда казалось, что Джой-стрит[1] совсем не подходит ее название. Это, скорее, самая унылая улица в Торонто… с другой стороны, за одиннадцать лет весьма ограниченных передвижений Джейн видела не так уж много городских улиц.

Джой-стрит должна бытьвеселой , рассуждала она, с радостными, утопающими в цветах дружелюбными домиками, кричащими вслед: «Как дела?», когда проходишь мимо, с деревьями, которые приветливо машут ветками, и подмигивающими в сумерках окнами. Но Джой-стрит выглядела темной и неряшливой: по обеим сторонам высились грязные, почерневшие от времени старомодные дома, чьим высоким окнам и в голову бы не пришло кому-нибудь подмигнуть. А деревья были такими старыми, огромными и величавыми, что напоминали деревья не больше, чем маленькие потерянные растения в зеленых горшках у заправочной станции на углу. Бабушка пришла в ярость, когда старый дом Адамсов снесли и построили на его месте новую красно-белую заправку. Она запретила Франку покупать там бензин. Но все-таки, считала Джейн, это самое веселое место на всей улице.

Джейн жила в доме под номером шестьдесят – огромном зубчатом строении из кирпича с колоннами у крыльца, с высокими георгианскими окнами, с башнями и башенками всюду, куда только можно уместить башню или башенку. Его окружала высокая металлическая ограда с коваными воротами – в былые дни эти ворота славились по всему Торонто, – Фрэнк запирал их каждый вечер, и у Джейн возникало неприятное чувство, будто она узница, которую сажают под замок.

Участок вокруг дома был просторнее, чем у большинства соседей. Лужайка перед входом, где из-за ряда старых деревьев вдоль забора с трудом пробивалась трава, и внушительных размеров задний двор между домом и Блур-стрит – все равно недостаточно широкий, чтобы хоть немного заглушить нескончаемый шум и гвалт Блур-стрит, особенно громкий и назойливый там, где она соединялась с Джой-стрит. Знакомые удивлялись, как это миссис Роберт Кеннеди с ее состоянием продолжает жить здесь, вместо того чтобы купить любой дом в Форест-Хилл или Кингсвей[2] . Налоги на такую громаду, как дом шестьдесят по Джой-стрит, должно быть, непомерные, а само строение безнадежно устарело. Но миссис Кеннеди лишь презрительно улыбалась в ответ на подобные высказывания, даже если они исходили от ее сына, Уильяма Андерсона – единственного члена семьи, которого она уважала, поскольку он успешно вел дела и собственноручно сколотил состояние. Она никогда не любила его, но он заставил ее уважать себя.

Дом шестьдесят на Джой-стрит целиком и полностью устраивал миссис Кеннеди. Она впервые вошла туда невестой Роберта Кеннеди, когда Джой-стрит считалась самой модной среди улиц, а дом, построенный отцом Роберта, – одним из самых роскошных особняков Торонто. И в ее глазах ничего не изменилось. Она прожила здесь сорок пять лет и будет жить до конца своих дней. Тем, кому не нравится, оставаться не обязательно. Эта фраза сопровождалась ироничным взглядом в сторону Джейн, которая никогда неговорила , что ей не нравится Джой-стрит. Но бабушка, как давным-давно обнаружила Джейн, обладала непостижимой способностью читать мысли.

Однажды темным, тусклым днем, когда все кругом запорошил снег, Джейн сидела в «кадиллаке» и ждала Фрэнка, который, как обычно, должен был отвезти ее в школу Святой Агаты. Внезапно до ее ушей долетел разговор двух дам, стоящих на углу.

– Ты когда-нибудь видела настолько безжизненный дом? – поинтересовалась дама помоложе. – Как будто он давным-давно умер.

– Тридцать лет назад, вместе с Робертом Кеннеди, – отозвалась ее спутница. – Прежде жизнь здесь била ключом. Никто во всем Торонто не устраивал таких приемов. Роберт Кеннеди любил светскую жизнь. Красавец, и такой радушный! Никто не понимал, как он мог взять в жены миссис Джеймс Андерсон – вдову с тремя детьми. А ведь в девичестве она была Викторией Мур, дочерью старого полковника Мура… Аристократическая семья. Ну, конечно, тогда она была красивая, как картинка, и с ума по нему сходила. О, моя милая, она его просто боготворила. Ни на секунду не хотела выпускать его из виду. А первого мужа, как я слышала, она не любила. Роберт Кеннеди умер спустя пятнадцать лет их брака – сразу после рождения первенца, насколько мне известно.

– И она живет одна во всем замке?

– О, нет. С двумя дочерьми. Одна из них вдова или что-то вроде… и еще, кажется, с ними живет внучка. Говорят, старая миссис Кеннеди страшная тиранка, но младшая дочь, вдова, достаточно жизнерадостна, чтобы появляться во всех местах, о которых пишут в «Субботнем вечере». Очень хорошенькая… и умеют же люди одеваться! Это та, что дочь Кеннеди, вся в отца. Она, наверное, боится приглашать друзей на Джой-стрит. Эта улица не мертвая, хуже – она гниющая. Я помню времена, когда Джой-стрит была одной из самых модных улиц в городе. И посмотри, во что она превратилась теперь.

– Следы былой роскоши.

– Да и этого почти не осталось. Вон, в пятьдесят восьмом доме теперь пансионат. Но миссис Кеннеди поддерживает свое жилище в пристойном виде, хотя с балкона, как можно заметить, уже начинает сползать краска.

– Как хорошо, что я здесь не живу, – хихикнула ее подруга, пока они перебегали дорогу, чтобы сесть в такси.

«Ее можно понять», – подумала Джейн. Хотя, если бы ее спросили, где бы ей хотелось жить помимо Джой-стрит, дом шестьдесят, она не нашлась бы с ответом. Большинство улиц по дороге в школу выглядели злобными и неприветливыми, поскольку школа Святой Агаты – дорогая, изысканная частная школа, куда Джейн отправила бабушка – теперь тоже оказалась в старомодном, отжившем свой век районе. Но школа Святой Агаты не возражала. Следует понимать, что Святая Агата осталась бы Святой Агатой даже в пустыне Сахара.

Дом дяди Андерсона в Форест-Хилле выглядел потрясающе со своими ландшафтными лужайками и садами камней. Но жить там ей тоже не хотелось. Любой едва ли не со страхом проходил по лужайке, опасаясь повредить дядюшкин драгоценный зеленый бархат. Приходилось держаться выложенных каменной плиткой дорожек. А Джейн хотелось бегать. В школе тоже не побегаешь, за исключением спортивных игр, но с ними у Джейн не ладилось. Она всегда чувствовала себя неуклюжей. В свои одиннадцать она вытянулась так, как большинство девочек в тринадцать, и теперь возвышалась над всеми одноклассницами. Им это не нравилось, и Джейн чувствовала себя всюду лишней.

Что же касается дома шестьдесят на Джой-стрит… бегал ли там кто-нибудь хоть раз? Джейн казалось, мама должна была – она ступала так легко и беспечно, будто из ее ступней росли крылья. Однажды Джейн решилась пробежаться по коридору, длиной едва ли не в половину квартала, распевая при этом песни. Бабушка, которая, как оказалось, была дома, появилась в дверях столовой и смерила ее взглядом, с ненавистной Джейн улыбкой на мертвенно-бледном лице.

– И что же, – спросила она елейным голосом, ненавистным Джейн еще больше, – побудило тебя к подобному всплеску, Виктория?

– Я бегала просто для веселья, – объяснила Джейн. Ей казалось, ничего мудреного в этом нет. Но бабушка улыбнулась и проговорила так, как она одна умела:

– На твоем месте я бы больше так не делала, Виктория.

И Джейн больше так не делала. Таков был эффект, производимый бабушкой, какой бы маленькой и морщинистой она ни была: такой маленькой, что долговязая, длинноногая Джейн почти сравнялась с ней ростом.

Джейн ненавидела, когда ее называли Викторией. Но так звали ее все, кроме мамы: для мамы она была Джейн Виктория. Джейн догадывалась, что бабушке это не по душе – она знала, что по какой-то неведомой причине бабушка на дух не переносит имя Джейн. А Джейн оно нравилось – всегда нравилось, – и она думала о себе как о Джейн. Викторией ее назвали в честь бабушки, а вот откуда взялось имя Джейн, она не знала. Среди Кеннеди и Андерсонов никого так не называли. Лет в одиннадцать она начала подозревать, что это имя досталось ей по линии Стюартов, о чем Джейн очень сожалела. Ей не хотелось думать, что именем она обязана отцу. Отца Джейн ненавидела так, как только может ненавидеть маленькое сердечко, вовсе не созданное для ненависти – даже по отношению к бабушке. Временами Джейн боялась, что все-таки ее ненавидит – и это было бы просто ужасно, ведь бабушка заботится о еде и одежде и дает ей возможность учиться. Джейн знала, что должна любить бабушку, но это давалось ей отнюдь не просто. Зато маме, очевидно, не стоило никакого труда. Впрочем, бабушка любила маму, а это совсем другое дело. Любила ее так, как никого на свете. А Джейн она не любила – Джейн всегда это знала. И чувствовала, как не нравится бабушке любовь матери по отношению к ней.

– Ты разводишь вокруг нее слишком много церемоний, – однажды презрительно бросила бабушка, когда мама переживала из-за больного горла Джейн.

– Она – все, что у меня есть.

Бледное лицо бабушки покраснело.

– Полагаю, я пустое место, – проговорила она.

– О, мама, ты же знаешь, я неэто имела в виду, – жалобно отозвалась мама, всплеснув руками – этот ее жест всегда напоминал Джейн двух маленьких белых бабочек. – Я хотела сказать… что она… это мой единственный ребенок…

– И ты любишь этого ребенка –его ребенка – больше, чем меня!

– Не больше… просто по-другому, – умоляюще возразила мама.

– Неблагодарная! – процедила бабушка. Всего одно слово, но сколько яда ей удалось в него вместить. На этом она вышла из комнаты со все еще алеющими щеками и горящими голубыми глазами под заиндевело-белыми волосами.

Глава 2

– Мамочка, – еле выговорила с распухшим горлом Джейн, – почему бабушка не хочет, чтобы ты любила меня?

– Милая, это вовсе не так, – склоняясь над Джейн, ответила мама, похожая на розу в свете лампы с розовым торшером.

Но Джейн знала, что не ошибается. Знала, почему мама лишь изредка целует или ласкает ее в присутствии бабушки. Это заставляло бабушку сердиться – тихим, ледяным, жутким гневом, который словно замораживал воздух вокруг нее. Джейн даже радовалась, что мама не часто осмеливалась на нежность. Зато восполняла ее, когда они оставались наедине. Но как же редко они оставались наедине! Даже сегодня времени у них почти не оставалось – мама уходила на званый прием. Она посещала их почти каждый день – то один, то другой, – иногда не только вечером, но и после обеда. Джейн нравилось смотреть на нее перед выходом. Мать знала это и обычно устраивала так, чтобы у Джейн получалось взглянуть. Она всегда носила чудесные наряды и выглядела прелестно. Джейн не сомневалась, что у нее самая красивая мама в мире. И задавалась вопросом, как у настолько очаровательной матери могла родиться такая невзрачная и неуклюжая дочь.

– В красавицу не превратишься – у тебя слишком широкий рот, – сообщила ей как-то девочка из школы Святой Агаты.

Мамины губы напоминали розовый бутон, крошечный и алый, с ямочками в уголках. А глаза голубые… но не ледяные, как у бабушки. Голубые глаза могут быть совершенно разными. Мамины походили на небо, просвечивающее между огромными облаками летним утром. Волосы напоминали теплое, подвижное золото, и сегодня мама уложила их, откинув со лба, локонами за ушами и возле шеи. Она надела платье из желтого крепа с прикрепленной к изящному плечу чудесной розой более насыщенного желтого цвета. Джейн казалось, что мама походит на прекрасную золотую принцессу с бриллиантовым браслетом, едва заметно сияющим на кремовом сатине кожи. Бабушка преподнесла ей этот браслет ко дню рождения на прошлой неделе. Бабушка всегда дарила маме красивые вещи. И выбирала одежду – прелестные платья, шляпки, накидки. Джейн не знала, что, по общественному мнению, миссис Стюарт излишне наряжается, но ей казалось, что маме нравятся вещи попроще, и она только притворяется, что любит роскошь, чтобы не задеть бабушку.

Джейн очень гордилась красотой матери. Все в ней замирало от восторга, когда она слышала восхищенный шепот: «Разве она не прекрасна?» Она почти забыла о больном горле, глядя, как мама надевает роскошную парчовую накидку под цвет глаз, с воротником из серой лисицы.

– Какая же ты милая, мамочка! – проговорила Джейн, протягивая руку и касаясь маминой щеки, когда та наклонилась ее поцеловать. Это все равно что коснуться розового лепестка. И ее ресницы лежали на щеках, как шелковые веера. Некоторые люди, как давно выясняла Джейн, выглядят тем лучше, чем дальше находятся, но чем ближе наклонялась мама, тем казалась прекраснее.

– Доченька, ты очень плохо себя чувствуешь? Мне совсем не хочется оставлять тебя одну, но…

Мама не закончила, но Джейн знала, что она хотела сказать: «Бабушке не понравится, если я останусь».

– Мне уже лучше, – благородно отозвалась Джейн. – Мэри присмотрит за мной.

Но когда мама ушла, шурша тафтой, Джейн почувствовала, как в горле встает огромный ком, не имеющий никакого отношения к опухшим миндалинам. Слезы уже готовы были брызнуть из ее глаз… но Джейн не позволила себе заплакать. Много лет назад, когда ей было не больше пяти, она услышала, как мама кому-то похвалилась: «Джейн никогда не плачет. Она не плакала, даже когда была младенцем». И с того дня Джейн всегда следила за тем, чтобы не расплакаться, даже ночью, лежа в кровати. У мамы так мало поводов гордиться: нельзя подвести ее хотя бы в одном.

Но она чувствовала себя страшно одинокой. За окном завывал ветер. Высокие окна уныло громыхали, и дом, казалось, заполонили враждебные звуки и шорохи. Ей хотелось, чтобы Джоди пришла и посидела с ней. Но она знала, что об этом бесполезно даже мечтать. Она отлично помнила тот единственный раз, когда Джоди заходила в дом шестьдесят.

– Зато, – пробормотала Джейн, стараясь находить во всем светлую сторону, несмотря на саднящее горло и головную боль, – сегодня мне не придется читать им Библию.

Под «ними» Джейн подразумевала бабушку и тетю Гертруду. Мама появлялась изредка, поскольку почти всегда уходила в гости. Но каждый вечер перед отходом ко сну Джейн полагалось читать главу из Библии бабушке и тете. Ни один час в сутках не был Джейн ненавистен сильнее. И она прекрасно понимала, что именно поэтому бабушка и заставляла ее читать.