Читаем Земля Нод (СИ) онлайн бесплатно

Москва, 20 августа 1939 года.

Летом все запахи становились настолько сильными, что начинало почти по-человечески подташнивать. Мария маялась бессонницей почти до полудня того жаркого дня, ворочаясь и сбивая простыни. Терракотовые, будто подгнившие, пионы на старых обоях расплывались, стекали на полки с джазовыми пластинками и капали на паркет.

Спасением стала музыка и старая газета. Пользуясь тем, что ее братья крепко спали — они переносили жару куда лучше, Мария достала одну из пластинок. Танцуя и обмахиваясь импровизированным веером, Мария хрипло подпевала Луи Армстронгу, а после, не выдержав, открыла и крышку рояля.

Пластинка кончилась, а тем временем Марию уже ожидала наполненная ванна. Мария легла на дно, погрузившись с головой, положила на бортик некрасивые костлявые ступни. Сквозь толщу ледяной воды алые ногти на пальцах ног тоже казались терракотовыми.

.

Она даже ненадолго задремала, сон ее был недолог и неглубок и оборвался, едва на Москву спустились прохладные, сизые сумерки. Она почувствовала это так же ясно, как перелетные птицы, никогда не бывавшие в Африке, чувствуют воздушную дорогу, которая приведет их прямо на юг. Птицы в ее недолгом сне тоже летели на юг. К граду с белыми стенами и золотыми крестами.

Чистые пруды встретили ее желанной прохладой. Короткие, еще влажные волосы трепал ветер. Мария затворила ворота — как дверцу клетки — и отправилась на ночную прогулку. Вместе с ней, несмотря на поздний час, гуляла и молодежь. Свежая, терпкая. Запах юности сплетался с запахом плохих сигарет, отцовского одеколона или дешевой косметики. Мария любила охотиться на молодых — их горячая кровь бодрила ее, как запах кофе.

Она прошлась вдоль воды, пританцовывая под венский вальс, растекавшийся по Прудам из ресторанчика через дорогу. Музыку вбирали листья старых лип и вода, искрящаяся от оранжевого света фонарей. Пошарив в сумке, Мария нащупала пачку сигарет.

— Панна Мария.

Голос Винцентия, как всегда исполненный вселенской скорби, заставил ее вздрогнуть и выронить сигареты обратно в недра сумки. Поляк был неуклюж и издавал непростительно много для молоха шума, но сегодня он подобрался к ней абсолютно незаметно. Ее так покорил вальс, каждую ноту которого она знала на память? Или она просто безбожно расслабилась?

Рубашка Винцентия была измята и застегнута не на те пуговицы. Последние месяцы он выглядел так, будто не спал пару недель, а до того — столько же не просыхал. Пальцы постоянно дрожали, он нервно сутулился и прятал под волосами миловидное, как у девицы, лицо, чуть подпорченное шрамом на губе.

Мария оставила попытки найти сигареты. Если Винцентий ляпнет об этом Андрею, очередной ссоры не избежать. Вместо этого она спросила:

— Зачем ты пришел за мной? Что-то случилось?

Поляк вытащил из кармана свои папироски и облокотился на ограду рядом с ней. Затянувшись, он растеряно улыбнулся:

— Ничего не случилось. Все в порядке.

— Я... мне послышался ее голос. И я пошел искать.

— А нашел меня, — подытожила Мария, не давая ему распыляться сильнее. Поляк мялся и хотел ей что-то сказать, явно что-то такое, что ее потом эмоционально выжмет и утомит.

Лила, ответила она. Но я смирилась с тем, что изверги говорили правду.

Именно, ответила она. Винцентию тоже пора бы это понять.

— Я не знаю, что думать. Это ужасно… Я так хочу найти ее, я везде искал. Всю Москву за два месяца вдоль и поперек обошел — нигде ее нет. Она мертва, панна Мария, мертва… и, мне стыдно, но я чувствую облегчение.

Тяжело вздохнув, он пожевал губу. Мария молча положила ему руку на плечо. Сказано и пересказано было многое, но это никак не отменяло действительности, в которой петербургские изверги сказали им правду. Отчего они не поверили сразу и ввязались в эту нелепую войну? Впрочем, война-то была делом решенным, Наташа была лишь "яблоком раздора", но сути это не меняло. Изверги мертвы, "яблочко раздора" — тоже.

— Знаете, — нерешительно добавил поляк. — Есть еще одна квартира.

Он посмотрел на Марию так, будто она должна была знать что-то такое, чего не знал он. Не дождавшись ее реакции, Винцентий с горечью продолжил, вытащив еще одну папиросу и вертя ее тонкими нервными пальцами:

— Я не уверен, что она действительно существует. Наташа как-то раз обмолвилась случайно, потом изо всех сил пыталась показать, что оговорилась и не имела в виду ничего особенного, — от волнения он переломил папиросу пополам и бросил на траву. — Вы знаете, что это за квартира? Если знаете, скажите мне! Если Наташа решила уйти от нас… от меня, я имею право знать! — и он вцепился в плечи Марии, приблизив к ней лицо. Зеленовато-карие глаза в темноте казались совсем черными.

— Если бы я знала об этом, я бы тебе сказала.

— Простите… Мне не следовало так себя вести.

Отпустив ее, он отвернулся. Повисла пауза. За пару лет Наташа окончательно потеряла связь с реальностью и говорила, порой, самые странные вещи. Верить в ее слова было последней глупостью, но Мария понимала, что Винцентий хватается за соломинку.

— Вы не верите в то, что она может быть жива? — спросил поляк, словно забыв, что при встрече сказал обратное. — Она пропала всего два месяца назад!

— Она была невменяема последние четыре года. А о последних месяцах я даже не хочу упоминать. Она сбегала уже четыре раза, дважды мы едва успели найти ее до восхода солнца… — вздохнув, она сдалась. — Пойдем домой. Спросишь у Андрея про эту квартиру — если она ее и могла купить, то только на его деньги.

— У вас они тоже есть, — прошептал Винцентий. Будто клубок змей зашипел.

Мария выдержала его взгляд и холодно сказала:

— Подумай дважды, рыцарь, прежде чем подозревать меня во лжи.

— Простите...

Они молчали. Вальс давно закончился, играл фокстрот. Мария хотела поскорее уйти от Винцентия, тяготясь его дурным настроением и дерганым поведением, но в то же время не могла его бросить одного. Будто она не знала, каково терять тех, кто дорог. Поляк нагнулся к воде, всматриваясь в свое отражения. За длинными темными волосами Мария не видела его лица.

— Винцентий, это уже давно была не Наташа. Она умерла четыре года назад. То... что от нас сбегало — это была не она.

— Пойдемте домой.

Безутешный влюбленный, думала Мария. Редкая птица. Хотела бы она так пылко любить? Казалось, он сейчас выхватит из ножен острый меч и помчится, как пятьсот лет назад, спасать исчезнувшую жену из лап тевтонцев. Только безумие — не тот враг, которого можно сразить мечом. А из Винцентия плохой спаситель погибающих дев.

Безутешный влюбленный же, казалось, пребывал где-то глубоко внутри себя, куда не мог пробраться никакой проблеск надежды. Лицо — фарфоровая маска, глаза — черные провалы, рот искривлен в вечной гримасе плача, а брови заломлены треугольником.

У ворот их дома таращилась фарами блестящая черная "эмка". За исключением белого шахматного рисунка — точь-в-точь такая, как у них в гараже. Весь переулок пропах топливом и маслом, а еще отчего-то — тонким запахом женского парфюма. Принюхавшись, Мария узнала "пятую" Шанель и спрятавшийся под ее шлейфом гнилой душок молоха.

Неожиданная визитерша сидела на диване гостиной напротив Андрея, покачивая носком туфельки. Гостье оказалось хорошо за тридцать. Ее элегантность спорила с неправильностью черт смуглого лица, которое было сложно назвать красивым. Мария скользнула жадным взглядом по нарочито простому черному костюму, нитям жемчуга на шее, тщательно уложенным черным локонам — будто Коко Шанель сошла со снимка в журнале, который она хранила в своем столе. Рядом с этой женщиной Мария, неразлучная со своей флэпперской стрижкой, угловатой фигурой и стареньким платьем почувствовала себя девочкой-дурнушкой, которая пыталась играть в леди.

Андрей поднялся навстречу Марии, обнял за плечи и, церемонно поцеловав ручку, объявил:

— Моя старшая сестра — Мария Николаевна. Как и я, лорд Москвы и всего Советского Союза.

А после уже улыбнулся и добавил:

— В политике, быть может, я и главнее, но дома всем заправляет она.

От его белой рубашки, как обычно, разило терпким запахом "Шипра", а от поцелуя — мертвечиной. В его слишком острых зубах застревало больше плоти, чем он мог потом вычистить.

Мария была высокой, как и полагалось молоху, но жилистый, длинноногий Андрей все равно возвышался над ней на голову, хоть и вступил в новую жизнь всего в шестнадцать лет.

Прошло шесть веков, но их так и разделяли четыре года. Пусть их выносила одна женщина, они мало напоминали брата и сестру. Не от того, что у них был разный цвет волос или глаз, отнюдь. Жадность и всесокрушающая настойчивость Андрея — вот что разделяло их стеной, несмотря на столь близкое родство.

— Очень приятно, — у женщины оказался мягкий грудной голос. Вместо рукопожатия она неожиданно притянула к себе Марию, расцеловала в обе щеки и улыбнулась, удивительно похорошев, благодаря этой улыбке. — Меня зовут Изабелла Белуччи. Я член Совета Девяти и новый куратор вашего региона.

Она говорила по-английски хорошо, но с заметным, даже несколько наигранным акцентом. Изабелла внимательно и немного лукаво посмотрела на Винцентия, и тот нехотя поцеловал ее руку. Мария кивком разрешила ему уйти.

— Теперь, когда моя сестра пришла, мы можем поговорить о том, зачем вы приехали, — резюмировал Андрей, едва Винцентий удалился. — Прошу, садитесь.

Опустившись обратно в кресло, Изабелла поправила выбившийся локон и взяла в руки сумочку. Мария присела на диван рядом с Андреем, который, вальяжно развалившись, закинул ногу на ногу и следил за итальянкой. Его губы расползлись в легкой ухмылке, и между ними белели острые, как лезвия пилы, зубы.

Изабелла протянула Андрею длинный конверт с помпезным вензелем Совета: венценосным фениксом с арабской цифрой 9 в когтях. У Марии он всегда вызывал нервный смех. Не торопясь распечатывать письмо, брат спросил:

— И давно вы попали в Совет Девяти? Нас даже не уведомили о смене куратора. Что если вы нас не устраиваете, синьора Изабелла, и мы хотим прежнего?

— Это решение Совета, — невозмутимо ответила женщина. На ее тонких красных губах играла улыбка. — По правде, и я предпочла бы совсем другой регион.

— Так как давно?

— Прошлые выборы были год назад, в августе. Я хотела приехать к вам раньше, на самом деле.

— Ах, эта их демо… демо… — Андрей старательно наморщил лоб.

— Демократия, — подсказала итальянка, хихикнув. — Однако, в вашей стране тоже не знают, что это такое.

— Диктатура, на мой вкус, куда интереснее.

Мария тоже не сдержала смешок.

Наконец, Андрей разорвал конверт и достал письмо. Водянисто-голубые глаза скользили по строкам, губы беззвучно шевелились, темные брови сошлись на переносице. Мария некоторое время за ним наблюдала, затем перевела взгляд на Изабеллу. Итальянка рассматривала их гостиную, теребя жемчужную сережку. Дольше всего ее интересовали огромный черный рояль и портрет Сталина, который Андрей зачем-то повесил над камином.

Запущенный вид гостиной не волновал никого из живущих в доме, но можно ли было приводить сюда такую гостью? Сразу после переезда они усердно занимались ремонтом, покупали мебель, ковры, картины, скульптуры, дорогие портьеры, стараясь украсить первое по-настоящему свое жилье. Но, вдоволь наигравшись за первые десять лет, Андрей потерял всякий интерес к убранству их особняка, рассчитывая, что в дальнейшем этим будет заниматься Мария. А она так и не смогла взрастить в себе того упоения, свойственного женщинам, ухаживающим за своим «гнездом». Только сейчас она обратила внимание на ржавые потеки на потолке, лампочку без абажура — куда он только делся? — выпачканный в саже камин, пыль на полках, потертые диваны, царапины на журнальном столике, на который поставила сумочку Изабелла.

— Это все очень серьезно, поэтому я приехала, чтобы передать письмо лично вам, — сказала Изабелла, когда Андрей дочитал. — И поэтому я не тороплю вас с ответом, хотя затягивать тоже нельзя. Я останусь ровно настолько, насколько понадобится, чтобы вы приняли решение.

— Вам есть, где остановиться? — вопрос был задан Андреем скорее просто из вежливости.

— У нас два номера в «Метрополе». Пришлось оставить моего родственника в гостинице — мало кто из лордов считает нормальным, когда на деловые встречи приводят людей.

— С вами приехал человек? — слово "изумление" вряд ли могло в полной мере описать чувства Марии.

— Мое будущее дитя, — пояснила Изабелла, вставая с кресла. Она взяла сумочку и сняла с плеч тонкий батистовый шарф. — Пожалуй, мне пора идти. Мое дело сделано — сейчас я вам только буду мешать.

У зеркала в прихожей она повязала волосы шарфом и подкрасила губы. Мария отправилась провести ее до ворот, оставив в одиночестве погруженного в свои мысли брата. Прощалась итальянка так же сердечно, как и здоровалась. Повторив, что будет ждать их ответ, Изабелла села в такси и уехала. В ночном воздухе еще долго висел сладковатый запах ее парфюма.

— Женщина в Совете Девяти, — Андрей сидел на прежнем месте и обмахивался письмом, как веером. — С каких пор они выбирают женщин?

Мария молча пожала плечами. В гостиную мышью проскользнул Винцентий.

— А что скажет наш благородный шляхтич? С каких пор в Совет Девяти берут женщин? Ну? Отвечай мне.

— Не знаю я, — поляк втянул голову в плечи. — Откуда мне знать?

— А кто знает? Я не знаю, Мария не знает. Должен же знать хоть кто-то что-то в этом доме?!

— Андрей, оставь его! — сердито перебила его Мария. Он замолчал, театрально подняв обе руки, будто бы сожалея. Но глаза Андрея при этом смеялись. — Какая разница, как она попала в Совет Девяти? Что в этом письме?

— От Совета нам пришли интересные новости. Сама прочти.

Протянув ей письмо, Андрей склонил голову набок и устремил немигающий взгляд на Марию. Наверное, она единственная, кого этот хищный взгляд никогда не пугал. Разгладив порядком смятый лист бумаги, она принялась читать, то и дело по привычке кусая ноготь. В повисшей тишине было слышно, как Винцентий достает из серванта пепельницу и долго щелкает старой зажигалкой, которая никогда не давала огонь с первого раза.

— Я даже не удивлена, — сказала Мария, задумчиво дергая старый серебряный кулон в виде рыбки. Краем глаза она увидела, как поляк, вытянув шею, пытается издалека заглянуть в письмо. — Германия, Пруссия и Австро-Венгрия — три кита Ордена. Рано или поздно Безликий влез бы к наци, как ты к «красным». Но вот… правда ли это?

— Для провокации это уже слишком!