Читаем Записки дурнушки онлайн бесплатно

Мы — первоклетка. Нас четверо: я, Лилиана, Алиса и Мариора. У нас все общее: питание, одежда, книги, тетради — все, вплоть до зубных щеток. Когда чья-нибудь щетка исчезает — берем ту, что лежит ближе. Скажете — негигиенично. Конечно… Зато в отношении зубов не жалуемся, камни в состоянии грызть. Ядро нашей клетки — Лилиана. Она и самая красивая. Мы, остальные, образуем протоплазму. Впрочем, я заметила, что с некоторых пор Алиса тоже стремится стать ядром. Возможна клетка с двумя ядрами?

Поживем, увидим. Но и я не обыкновенный кусочек протоплазмы, я — «комсомольский прожектор» нашего общежития: сигнализирую о беспорядках, изобличаю грязь, лень, неполадки. Попробуйте только захламить комнату пустыми бутылками или в ботинках завалиться на постель! Впрочем, вру, никто меня, конечно, не слушает, никто со мной не считается. Моя должность — миф, утопия.

Сегодня Алиса и Мариора поехали на озеро, хотят готовиться к экзаменам, что называется, на природе. А мы с Лилианой остались в общежитии.

На улице весна, обалдеть можно — теплынь, солнышко и так зелено, что аж голова кружится от такого буйства зелени. Со второго этажа тянет ароматом жареной картошки — ребята готовят обед. Удивительно, как это не пришли нам попросить чего-нибудь, ведь вечно то сковороды, то масла, то соли, то спичек у них нету.

Больше часа сижу на одном месте с книжкой на коленях и читаю одну и ту же строку. Потом смотрю, как Лилиана черным карандашом обводит глаза — покрасит черным веки, потом сотрет, потом опять покрасит. Мне и то надоело, а каково ей?!

— Будь у меня такие глаза, так я их не только не красила, но и в зеркало-то никогда не заглядывала бы. И так неотразимы.

— Да-а-а, — протянула Лилиана и хихикнула довольная.

Любит выслушивать комплименты даже и не от ребят. Правда, через минуту она добавила уже иным тоном:

— Так тебе кажется, Кубик. Зеркало — вторая душа, Можно ли в него не заглядывать? Сама посуди.

«Зеркало — вторая душа», — красиво сказано. Даже записать хочется в особую тетрадочку, как это делает Алиса, которая выписывает из книг афоризмы и вообще удачные обороты, чтобы потом, заучив, блеснуть перед мальчишками. Алиса старается создать вокруг себя ореол ума и эрудиции. А вот Лилиана никогда не задумывается над тем, как сказать, — в ее устах любая глупость кажется прекрасной мыслью. Вздыхаю про себя, молчу. Разговор о зеркале не в мою пользу. Изо всех обитателей нашей комнаты я самая уродливая. Рост — метр пятьдесят, талия чуть не метр, глаза цвета пепла, а брови белые. Откуда только я взялась! Вроде в нашем роду больше нету такого чудовища. Кто-то из ребят в шутку назвал меня кубом, а девочки переделали в ласкательное Кубик, и это прозвище постепенно превратилось в имя. Как ни странно, это прозвище мне нравится. Ведь его дали мне не со зла, а любя. И с ним мне трудно будет расстаться. Теперь, когда кто-нибудь позовет Лену, я даже забываю повернуть голову.

— Если заглянет Виктор, скажешь: приходила мама и забрала меня в город. — Лилиана наконец управилась с глазами, стоит в дверях нарядная и поправляет чулки. Я люблю ее и любуюсь ею. О, если бы я родилась такой красивой, то плюнула бы на учебу. С утра и до вечера только снималась бы в фильмах. А Лилиана еще ломается. Между прочим, на прошлой неделе в библиотеке к ней подошел молодой незнакомец в замшевой куртке, который оказался кинорежиссером, и предложил ей попробовать себя в какой-то картине.

Лилиана высокомерно пожала плечами, подняла удивленно брови и повернулась к нему спиной. Она, конечно, любит вот так показать свой норов. Однако тут речь шла о съемках в кино! Какое бы сердечко вынесло?! Увидев удивление на наших физиономиях, она объяснила:

— Все равно Виктор не позволил бы сниматься.

Вот так новость: Лилиана, оказывается, считается с Виктором! Ха-ха! Пусть расскажет это своей бабушке! Она и мать-то не очень слушает, а тут Виктор. И вот теперь говорит: «Если придет Виктор, скажи…» Значит, не с ним идет, значит, права я, не в Викторе дело. Куда же ты идешь, милая? Хотела спросить, да не в моих это правилах. Спрашиваю совсем другое:

— А если Игорь придет, что сказать?

Лилиана возвратилась с порога и поцеловала меня в лоб:

— Ну и глупая ты, Кубик. Придумай что-нибудь.

Из всех нас я у нее пользуюсь самым большим доверием. Я должна поэтому отчитываться перед всеми: где Лилиана, с кем Лилиана, когда придет Лилиана и так далее. В общем, что-то вроде управляющей по любовным делам Лилианы. Своих нет, занимаюсь чужими. Остальные девчата ругают меня:

— Дура. Нечего тебе делать. Пусть выпутывается сама.

А для меня это даже удовольствие — услужить Лилиане. Иногда из-за любви к ней могу даже соврать. Разумеется, если ложь не очень большая. Но как сегодня обману Виктора — не представляю. Его так просто не проведешь. У него такие пронзительные глазищи — не отведет, дока правду не вымотает из тебя. Я бы на месте Лилианы побаивалась бы его.

— На, учись, — Лилиана взяла с моих колен книгу и сунула мне в руки. — Ты должна учиться.

А сама повернулась и вышла — легкая, гибкая, неотразимая. Я отшвырнула книгу и подошла к зеркалу. Теперь, когда в комнате никого нету, могу глядеться в зеркало сколько угодно. И я смотрю в зеркало долго, пристально, придирчиво. Так глядит свекровь на нелюбимую невестку. Опять на носу появился угорь. Выдавливаю его, как ненавистного врага. И нос стал красным, как бурак. А ну его, это зеркало. Подхожу к окну. Пес по кличке Нерон греется на солнцепеке у нашего окошка. Окрестили его ребята так за властный и свирепый нрав. Живет на нашем попечении, но ни с кем не дружит. Тетушка Ликерия, которая работает тут уборщицей, исказила его императорское имя, называет Кероном.

У ребят, наверное, пригорела картошка — пахнет горелым. Не беда. Картошки у нас изобилие. Недавно ребята перебирали в каком-то овощехранилище картофель и лук, так нас в достатке снабдили этими продуктами. Принесли несколько корзин, негде держать. Был бы балкон — другое дело. А так засунули под кровать. Будет нахлобучка, если заглянет комендант. Весной у картошки не тот вкус, в комнате пахнет гнилью.

Мне видно из окна, как на главной аллее две девчонки играют в бадминтон. Воланчик летает туда-сюда, как белая бабочка. Некоторое время слежу за игрой и вдруг замечаю, что и у нас расцвела сирень. Во всем городе сирень давно уже осыпаться успела, а у нас только-только распускает лепестки. Поздний сорт, наверно.

Наконец закрываю окно и берусь за историю. Ну и скучно же одной. Знала бы, где занимаются Мариора и Алиса, пошла бы к ним. Втроем легче осилить науку. Поболтали бы немного, все веселей. Что надо, чтобы запомнить эти ненавистные страницы? Нет страшней казни, чем заставлять человека учить историю в такой вот весенний денек. Уж лучше бы роман какой-нибудь читать, ну стихи на худой конец. Бросаю учебник, беру конспект — понятней и короче. Чем дольше читаю, тем меньше понимаю. В голове мешанина событий и дат. Полнейший кавардак. Вавилонское столпотворение. Где-то я читала, что в Америке выпускают ткань, испещренную наиболее ходовыми формулами и датами. Сшила себе платье, так хоть ориентироваться можно. Все же поддержка студенту. Приличная идея, неплохой выход. Все-таки лучше, чем зубрить до одурения. Ложусь на кровать, закрываю лицо тетрадкой и стараюсь привести в систему все, что знаю. Это чтобы выяснить пробелы, откровенно зияющие бреши. Нелепая фраза из какого-то другого предмета, из другого мира овладевает сознанием и однообразно жужжит в голове, как майский жук вокруг расцветающего дерева. Отгоняю надоедливую фразу, а она не успокаивается, знай жужжит.

— Кубик, осторожно, не грызи обложку.

Посреди комнаты стоит Виктор, стоит и смеется. Как я не услышала, когда он вошел? Нарядный, как жених. Белоснежная рубашка, рукава засучены, брюки наглажены, складки острые, как бритва. Порезаться можно. Шевелюра прилизана. От него за версту разит тошнотворным запахом духов.

Виктор заканчивает четвертый курс и состоит в студенческом совете. Это благодаря ему Лилиана получила общежитие. Так говорят девочки. Лилиана, конечно же, отрицает. По ее словам, ее жилищные условия обследовала какая-то комиссия деканата и нашла необходимым поместить ее в общежитие. Возможно. Иначе чем объяснить, что она, местная жительница, занимает место в общежитии в то время, как иные приезжие мыкаются по углам. Не обошлось без помощи Виктора. Он отличник, с ним считаются в деканате. Вообще ему очень везет, его даже за глаза называют помазанником божьим.

В первое время я и слово-то молвить при нем боялась. Но с тех пор, как из-за Лилианы он стал завсегдатаем нашей комнаты, я к нему привыкла. Больше того, я уловила, что он, зная о моей дружбе с Лилианой, относится ко мне с долей подхалимажа. Я использую это маленькое преимущество. Вот и сейчас спрашиваю его не без издевки:

— Виктор, как ты думаешь, почему птицы летают?

— Потому что имеют крылья. Естественно.

— И курицы имеют крылья, а вот не летают.

— Ну тогда сама скажи, почему.

— Я не совсем так поставила вопрос. Хотела спросить, почему птицы научились летать?

— Должны же они были чему-нибудь научиться.

— Я серьезно.

— Серьезно, не знаю.

— Потому что им было тесно на земле. Кажется, так нам объясняла учительница в школе.

— Почему же тогда китайцы не научатся летать?

— А ты зубоскал.

— А ты зубрила.

— И все-таки, почему одни летают, а другие нет?

— Летают те, которые отважились оторваться от земли. Дерзнули увидеть мир, вот и полетели.

Все это он произнес с пафосом, но мрачновато. Говорит, а сам шныряет глазами по комнате. Будто не верит, то ее нет, что она не спряталась, чтобы разыграть его.

Наконец ему хочется услышать мое подтверждение, и он спрашивает:

— А Лилианы нету?

— Как видишь.

— Не сказала, когда вернется?

— Не сказала.

— А куда пошла, не сказала?

— Не сказала.

Хрупкая пауза, потом его сердитые глаза останавливаются на мне. Вопрос звучит прокурорски требовательно:

— Давно ушла?

— Час назад. А может, два.

— Час или два? Ты можешь точно выражаться?

— Час.

— Кубик, ты со мной не шути. Я тебе не Гица. Слышишь?

— Слышу.

Гица учится на нашем курсе и в нашей группе. Так он весь прошлый год пытался научить Лилиану играть в шахматы. И до такой степени надоел ей, что она заставила его играть с Алисой. А он, покорный, добрый, стал обучать Алису. В общем, он наш кавалер. Неужели Виктор ревнует Лилиану к Гице?! Говорят, ревность родная сестра эгоизма. Но Виктор не похож на эгоиста. Скорее всего, задета его гордость.

— Осторожно, Виктор, ревнивые люди — самые несчастные.

Виктору не до шуток. Поэтому он грубит:

— Это заключение ты вывела из собственного опыта?

Так мне и нужно. А я еще с ним разговариваю, развлекаю! Ударил по самому больному месту. Да, я ревнивая, ревную всех подруг к их ухажерам. Но это не значит, что я плохая. Ну и жестокое же сердце у Виктора! Так уколол, что я едва сдержала слезы. И вообще, может, не сдержалась бы, да из коридора донеслось:

— Эй, Кубик, к тебе гости!

За дверью слышится отцовское покашливание, шарканье нот о половик. Бедный отец, опять приехал. Скучает по мне. Каждое воскресенье навещает. Я — единственная наследница родителей. И пришла на свет поздно, когда они уже отчаялись иметь ребенка. Поэтому они души во мне не чают. Глупые, глупые. В куколку играются. Лучше бы я совсем не родилась — такая уродина. А для них я первая красавица, для них порядочней, умней и милей девушки на всем свете нету. Их безрассудная любовь меня только угнетает. Как неразумно распределено это чувство!..

Отец мой безграмотный, только расписываться умеет. Учился, но все позабыл за ненадобностью. Теперь он из шкуры лезет, чтобы я стала образованной. Будь спокоен, отец, стану. Сделаюсь такой шишкой, что до меня так просто не доберешься. Начало обещающее. Только боюсь, тогда тебе далековато будет ходить ко мне. Так что не очень усердствуй в своей родительской любви, будь благоразумней.

Мой старик приехал нагруженный, как Дед Мороз. Бедняга пыхтит под тяжестью кошелок и свертков. Еще и кувшин вина прихватил. Плохо иметь одного ребенка. То, что полагалось бы десятерым, достается одному. А разве это к добру?! Обжорство ни к чему хорошему не приведет. Отец немного смутился, когда, войдя, увидел у меня Виктора. Подумал, наверно, что помешал. Что иное может подумать родитель, который имеет дочку на выданье? Спрашивает он робко, будто сам не видит:

— Ты не одна?

— Одна.

— А где остальные девушки?

Даже перед отцом я должна отчитываться за остальных. Что делать, докладываю. Всех девчат, живущих в нашей комнате, он считает вроде бы родственницами. Постепенно он переходит к моей персоне:

— Наверное, теперь тяжело тебе? Много учиться приходится?

— Много.

— Да еще и я приехал мешать.

— Ничего, успею.

— Понимаешь, сломалась мотыга, надо новую, вот и приехал купить. Иначе сидел бы себе дома.

Отец каждый раз придумывает причину, чтобы я не подумала, что приехал из-за меня. Стесняется своей привязанности ко мне. Ну по делам приехал, так по делам. А ко мне завернул мимоходом. Пусть будет так. Историю о том, как сломалась мотыга, он рассказывает подробно и живописно, будто биографию:

— Окаянная, треснула посредине. И как раз в разгар работы. И так треснула, что заклепать нельзя. Правда, и срок ей уже вышел. Купил ее сразу после войны у одного цыгана. Теперь таких не делают. Перевелись мастера. Легкая, острая, как бритва. В землю входила со звоном. Конечно, за годы износилась, совсем узкая стала. А я надеялся, что послужит мне до самого конца. В последние годы даже соседям не одалживал, только в огороде с ней работал. И вот, окаянная, подвела, в самый разгар дела сломалась.

Мне жалко отца. Он же видит, что я все прекрасно понимаю, и все же говорит и говорит свое. Он умолкает внезапно, будто спохватившись. Быстро опорожняет кошелки и задает стереотипный вопрос:

— Магазины сегодня работают? Не знаешь? Кое-что купить надо.

Провожаю его до остановки и прошу, чтобы на следующее воскресенье не приезжал. У меня сессия, буду занята, да и у него, наверное, дел невпроворот.

На улице другой мир. Ликует солнце, щебечут птицы, бушует зелень. Сразу хочется жить.

Возвращаюсь и вижу двоих на подоконнике общежития. Это Игорь и Толя. Хочу пройти мимо незамеченной, но Толя засек меня за версту и кричит на всю улицу:

— Эй, Кубик! Ты целоваться умеешь?