Читаем Чужой праздник (СИ) онлайн бесплатно

2015

Я сижу на тёплом бетоне и думаю бессвязные, бестолковые мысли. Знаю, что можно сделать небольшое усилие, сосредоточиться, и все эти невнятные фрагменты выстроятся во вполне разумное рассуждение, образуют какую-никакую логическую цепочку. Но я не хочу делать усилия. Размышления никогда не были моим главным занятием, думать я в общем-то и не умею, и знаю об этом. Всё, что я смогу выстроить у себя в голове, уже кто-то когда-то думал. Уже кто-то чувствовал себя стоящим у двери, или у кромки воды, или что там ещё полагается представлять, когда тебе предстоит решиться и сотворить глупость. Значительную, отборную, опасную глупость, которая вполне может закончить твою бестолковую жизнь.

Я думаю: в конце часто вспоминают начало. Осенью весну, в старости — детство. Наверное, это естественная потребность нашего разума — охватить взглядом всю историю, придать ей цельность и законченность. С другой стороны, в реальном мире вокруг нас нет никаких начал и концов, если не считать отдельные жизни. И даже в них нет никакой законченности, если уж на то пошло.

Я отпиваю прямо из бутылки терпкий, сладкий сербский «Вранац» и не глядя передаю бутылку налево. Чувствую, как рука другого человека хватает чуть выше моей, ближе к горлышку. Море и берег такие красивые, что слезы наворачиваются (или это от вина я размякла?). Глаз не оторвать от огней на другой стороне бухты, где теснятся вдоль берега все эти закусочные и рестораны, и ещё фонари уходящего вверх по склону парка, и фонарики на яхтах, которых уйма в порту там, дальше. Я сижу на бетоне, бетон тёплый, в кроссовках песок, чуть обгоревшие плечи чешутся.

— Ты о чём думаешь? — спрашивает Тео.

— О том, что в конце всегда вспоминают начало.

Я чувствую движение воздуха слева от себя — Тео глотнула и протягивает бутылку назад. Беру её, тяжелую, литровую — какая удача, что есть «Вранац» в литровых бутылках! Огни уже заметно плывут у меня перед глазами. Я делаю глоток, и ещё один, а Тео говорит сквозь зубы:

— Какой ещё конец!

— Какой-то, — капля вина выбегает у меня изо рта и стремительно ускользает вниз, оставляя на подбородке и шее влажный след. Это приятно. — В любом случае сегодня что-то закончится.

— Хуже нет, когда дурак ударяется в философию. — Тео выхватывает, почти выдирает у меня из руки бутылку. Я поворачиваюсь и вижу, как её черный силуэт на синем фоне ночи опасно покачивается надо мной. Мы находимся на дальнем конце волнолома, точнее сказать, на одном из гигантских бетонных тетраподов, образующих полосу хаоса вокруг ровной аккуратной формы самого волнолома. Слезать на тетраподы нельзя вообще-то. Совсем недавно волны смыли пару местных парнишек: вот они дурачились, перелезая по торчащим в разные стороны «лапам», и вот вдруг их нет. Ударила волна, смыла обоих вниз, в чудовищный лабиринт бетонных выступов и пустот, из которых сложно выбраться даже днём, даже трезвым.

— Эй, — говорю, — Если ты бутылку навернёшь, я тебя вслед за ней отправлю. И кстати, я не дурак, а дура.

— Да ладно, — Тео снова садится. Бутылка в её руке дразнит бликами на горлышке, на округлом плечике, где видна неровная линия соединения половинок. Я смотрю на бутылку со смутным ощущением несоответствия. Наконец, мне удаётся облечь его в слова.

— А чего это мы в Болгарии пьём сербское вино?

Тео фыркает и вдруг хохочет, и это очень неожиданно. Даже немного пугает. Я жду, пока напавший на неё приступ смеха не пройдёт. Огоньки перед глазами дрожат и плывут, под ногами ропщет и восклицает море.

— Ты же сама сказала брать это, — говорит Тео, утирая глаза и шмыгая носом.

— Блин, — в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь, я уже не могу вспомнить свой ход мыслей двухчасовой давности. Ощущение несоответствия, кривости, ложного пути становится ещё сильнее, расслабленному безразличию приходит конец. Я пытаюсь отбросить тревогу, вернуться к лёгкости последних минут. Не всё ли равно, что мы пьём, в конце концов. Машинально я тянусь к заднему карману джинсов, но с неожиданной ясностью вспоминаю — там ничего нет. Я убрала всё — и блокнот, и огрызок карандаша — в рюкзак.

— Пора на берег, — говорит Тео. Я её понимаю: закат кончился, луны нынче нет, и не будет, а нам надо допить вино и ложиться спать.

— Прямо как в детстве, да? — я поворачиваюсь и смотрю на сидящую рядом женщину. Она вся, кажется, состоит из теней и мягких едва заметных отсветов. — Только ты входишь во вкус с какой-нибудь игрой, как уже пора баиньки.

Я вижу, как ползут тени на лице: Тео кривится. Слово «баиньки» её корёжит, разумеется. Ей вообще не нравится моя речь, раздражают мои манеры и не слишком восхищает моя внешность. Она бы предпочла с кем-нибудь другим сейчас пить вино. Вот бедолага — столько лет не может перестать злиться. А мне, так уж вышло, давно безразлично.

Видимо, всё дело в том, что, в отличие от Тео, я не возлагаю надежд на наш эксперимент и не боюсь его последствий. Это очень забавно, если так посмотреть: обычная дикая пьянка на бережку, после которой подружки-курортницы пойдут в свою съемную квартиру и упадут спать, чтобы на другой день мрачно курить на кухне, пытаясь влить в себя кофе и переждать самый мерзкий похмельный период.

Но мы не подружки. У нас нет съемной квартиры, мы ляжем спать прямо на траве в парке, завернувшись в оба имеющихся у нас спальника, обнявшись для верности.

И совершенно неизвестно, где каждая из нас проснётся завтра утром.

Глава 1.

1997

Осенью, в середине октября тысяча девятьсот девяносто седьмого года в семь часов вечера шумная группа ребят и девушек шла по неприветливой и грязноватой набережной большой реки, разделяющей надвое крупный мрачный город в дне езды от столицы. Судя по всему, это были студенты-первокурсники из одной университетской группы. Все семнадцати-восемнадцати лет, мальчики в коротких, бесполезных куртейках, девочки — почти все на каблуках и с длинными распущенными волосами. И те и другие светят россыпями прыщей на щеках, разве что у девочек прыщей меньше (или они старательно замазаны косметикой).

Со стороны могло показаться, что они двигаются без цели. Просто бредут вдоль бетонного парапета высотой по колено, перекидываясь глуповатыми шутками, курят, смеются и вступают в короткие полусерьезные стычки, кончающиеся шуточными замахами и безобидной полудетской руганью. На самом деле один из парней шёл впереди, чувствуя себя чуть ли не настоящим лидером, потому что при помощи громкого голоса и уверенных интонаций убедил остальных «идти пить на лестницу», и теперь вёл туда остальных. Получасом раньше эта компания ввалилась, толкаясь и смеясь, в минимаркет на автобусной остановке (там сразу стало тесно, и запотели стекла), и один из них, хотя это был и не наш новоиспеченный лидер, собрал у остальных мятые купюры для покупки трех бутылок сомнительного спиртного. Бутылки были пластиковые, «полторашки», спиртное было — местное дешевое пиво. Того, что собрали, хватило также на пачку не самых мерзких сигарет.

Из-за окраин, с раскинувшихся на том берегу мрачных лесистых равнин тянуло ветром, не слишком сильным, но настойчивым и холодным. Ветер грубо взъерошивал стриженые макушки, лез ледяными наглыми пальцами за воротники парней, задувал под мини-юбки девушек, заставляя тех и других ёжиться и сжиматься, то и дело издавая полупритворные вопли досады, жаловаться и восклицать «Да пошли уже быстрее!». Конечно, никто быстрее не шёл.

Две фигуры выделялись на этом фоне. Одна из девушек была постарше и получше одета, высокая, привлекательная и без прыщей. Она единственная была не в курточке, а в хорошем теплом осеннем пальто, шапочке из фетра и кожаных перчатках. Юбку она предусмотрительно надела твидовую и длиной ниже колена, а голени защищали от холода сапожки с пряжками.

Кроме того, была ещё одна девушка — на вид младше других, почти подросток. Она тоже определённо не мёрзла, потому что была в плотных неказистых джинсах и мешковатой спортивной куртке, над застёжкой которой виднелся высокий воротник шерстяного свитера. Хотя она шла со всеми, смеялась со всеми и так же, как другие, иногда произносила грубоватые словечки, внимательный наблюдатель заметил бы два обстоятельства: остальная компания не очень обращает на неё внимание, а сама она старается держаться подальше от хорошо одетой красотки.

Внимательный наблюдатель, конечно, сразу сделал бы очевидные выводы: человеком, который неформально руководил группой (и который покупал спиртное, если уж на то пошло), была девушка постарше. А девочка в джинсах если ещё не заняла низшую ступеньку иерархии, то была на прямом пути к этому.

Лестница — местный памятник архитектуры и достопримечательность — уже показалась из-за ближайших зданий, стоящих фасадом на реку. Пафосная восьмерка из ступенек и площадок с фонарями поднималась от идущей по набережной дороги наверх, на почти двухсотметровую высоту откоса к вытянутой центральной площади города и башням не очень старой и не слишком красивой крепости. Летом в хорошую погоду вид на лестницу и крепость кажется довольно привлекательным, открыточно-привлекательным (определенный угол зрения, определенное время суток, и вот он — заветный кадр, имеющий мало отношения к реальности остальные триста шестьдесят четыре дня в году). Сейчас всё было серо. Солнце и днём было скрыто за тучами, а теперь быстро темнело, крепость наверху уже казалась невнятной мрачной массой. Лестница выглядела грязной и разрушающейся, хотя на самом деле это не так, но осенние дожди и плохое освещение сделали своё дело.

Несколькими годами позже на откосе и башнях поставят подсветку, лестницу отреставрируют и вычистят дорожки, так что всё это место станет приятной прогулочной зоной. Но осенью тысяча девятьсот девяносто седьмого года тут, откровенно говоря, было мерзко. Однако студенты народ простой (за исключением, возможно, девицы в пальто), поэтому наша компания без сомнений устремилась к грязноватым метровым стенкам и тумбам. Некоторые из парней тут же запрыгнули на парапет и уселись тощими задами в хлипких джинсах прямо на крашеный бетон.

Одна из девушек, одетая особенно легко, жалобно заныла:

— Ну блииин, тут тоже вееетер!

— Да вроде бы тут уже не так холодно, — бодро ответила девочка в джинсах.

— Да, ты-то у нас практично одета, прямо как моя бабушка, — заметила красотка в пальто, доставая пачку сигарет. Она не претендовала на «общак» из мини-маркета, у неё была пачка «Парламента», который очень явно не вписывался в бюджет всех остальных.

Остальные с готовностью заржали, но девочка не готова была сдаваться без боя, раз уж до неё докопались. Она сказала вызывающе:

— Одежда должна быть удобной и по погоде, остальное неважно!

— Да, по тебе заметно, — ответила, щелкая зажигалкой, красотка. — Издалека и не сообразишь, девочка ты или мальчик.

— Зато задница в тепле, — сказала девочка и, упреждая пошлые шутки, с явным удовольствием выдала сама:

— А то, знаешь, цистит мешает нормальной половой жизни!

Кто-то из девиц в мини-юбках оскорблено фыркает, но эта дуэль не требует вмешательств со стороны. Красотка не обманывает ожиданий:

— Ты сначала найди чокнутого, который захочет от тебя половой жизни!

Все засмеялись ещё громче, девочка в джинсах пробормотала «да пошла ты…» — но её час ушёл, всем уже плевать. Они столпились вокруг паренька в джинсовой куртке, который откручивает крышечки с бутылок. Ребята и девушки тянутся за пластиковыми стаканчиками, толкаются, топают ногами, чтобы не мерзнуть. Кто-то открывает купленные в мини-маркете сигареты, пачка идёт по рукам («Эй, а мне!» — кричит девочка в джинсах, — «Да на, не ори» — сует ей пачку сутулый парень в трикотажной шапочке, какие непочтительно именуют гондонами).

Через несколько минут всё устаканилось, в том числе в буквальном смысле. Все получили по пластиковому стаканчику с пивом, были открыты большие упаковки чипсов с резким сырным запахом и сухариков, гордо сообщающих, что они «со вкусом копченых ребрышек», но на самом деле это обобщенный вкус чего-то жареного и соленого. И следующие полчаса эта компания мирно пила под холодным ветром холодное пиво, закусывая скудной закуской, обсуждая нормальные студенческие темы — лекции, конспекты, лабы и коллоквиум, который вот-вот грядет на днях, а также кто с кем, где, когда и почему. Девушка в пальто пьёт мало, зато слушает внимательно. Она уже стала старостой группы, как до этого в школе несколько лет была старостой класса, и у неё есть дальнейшие планы. Девочка в джинсах её несколько беспокоит, потому что вопреки ожиданиям и прежнему опыту она не оказалась туповатой троечницей, чудом пролезшей в группу из-за низкого конкурса. Нет, эта девочка, самая младшая в группе и явно выросшая в бедной семье, неожиданно очень хорошо учится — и дружит… нет, не дружит, конечно. Спит с одним из аспирантов кафедры, на которой им всем предстоит специализироваться через пару лет. Девочка в джинсах явно считает, что остальные не в курсе. Она попросила своего любовника не приходить к ней в учебное время и вообще не афишировать их знакомство. Она явно хочет побыстрее освоиться среди сверстников (почти сверстников — она младше всех минимум на год и остро чует эту разницу, хотя остальным плевать). Наша красотка немного досадует, что девочка не попалась на недавнюю подначку. Что ж, и она пока придержит эту информацию, но кто знает — может, пригодится. Аспирант кажется её перспективным, а девочка довольно слабой конкуренткой.

Когда пиво было допито, снеки доедены, а девочки в мини окончательно замёрзли, компания засобиралась идти.

— А мы щас куда? — спросил сутулый парень в «гондоне».

— Ну, наверх же, — ответил другой, спортивного вида блондин.

Тут же заголосили наперебой девочки — ооой, нееет, ну вы чооо, мы на каблуках же!

— И чо теперь? — с вызовом сказал спортивный.

— Тихо, Ваня, не бузи, — произнесла красотка, в очередной раз закуривая свой «Парламент». — Сейчас мы вернемся на набережную, пройдём чуть назад и окажемся возле конечной первого трамвая. На котором поднимемся без страданий и сломанных каблуков, да, девочки?

Девочки радостно согласились, парни поворчали для вида, но вот уже закончены препирательства и вся компания зашагала по растрескавшемуся мокрому бетону набережной.

А девочка в джинсах осталась стоять на ступеньках, держа в руках пакет с мусором и опустевшими бутылками.