Читаем Евангелист Иван Онищенко онлайн бесплатно

Весна 1848 года была на юге Украины особенно пышной, ранней. Все пробуждалось к жизни: и деревья, и травы, и животные, и дети.

Раннее утро. Русая голова Вани, шестнадцатилетнего юноши, приподнялась на подушке, голубые глаза беспокойно посмотрели на стенные часы, и юным, крепким движением он поднялся с кровати. Он помнил, что сегодня отец едет в Одессу на ярмарку, и что надо помочь ему собраться.

Отец был уже во дворе и выкатывал бричку.

- Ваня! - крикнул отец, с удовлетворением глядя на своего любимца, - какой хомут будем надевать?

- С нарытником, - горделиво сказал сын, уже неся к телеге вязаные шерстяные вожжи.

- Почисть бляхи, в город еду.

- Знаю, тато!

И вот отец Вани, Федор Онищенко, выходит к запряженной телеге в новом сюртуке, одевая сверху темно-синюю бекешу и чумацкий картуз с околышем и лакированным козырьком. Ваня любил видеть отца в таком наряде. Он напоминал ему генерала, которого мальчик когда-то видел на картинке. Подойдя к одноконной, раскрашенной зеленым цветом, бричке, он уверенно взял из рук сына вожжи, снял картуз, посмотрел на небо и перекрестился свободной рукой. Затем легко вскочил на сиденье, и лошадь тронулась. Ваня, держась за сиденье, провожал отца до ворот.

У ворот отец остановил лошадь и, нагнувшись к сыну, ласково сказал:

- На Троицу, Ваня, тебе семнадцать. Что привезти тебе в подарок с ярмарки?

- Ничего, тато, не надо. А если привезете, то только такое, чтобы на всю жизнь оно было бы в памяти. Ведь семнадцать лет, это я уже так вырос! Один раз это бывает. Дякую вам!

Проводив глазами удаляющийся возок, Ваня закрыл новые ворота, недавно покрашенные голубой краской, прошел вглубь двора, где лежала копна свежескошенной травы, и лег на нее, вдыхая густой запах разнотравья.

Приходилось ли вам лежать на мягкой душистой траве или свежем сене и видеть перед собой вверху голубое небо, и, не будучи отягченным земной суетой, на некоторое время предаться его созерцанию? Все горечи земной жизни как бы исчезают, стушевываются, и на их место приходит что-то высокое, чистое и бесконечно прекрасное. И кажется, что ты - в новом состоянии, в царстве правды, красоты и гармонии...

Это удивительное чувство и наполнило все существо юноши. Тонкой души мать, справедливый набожный отец, дорогая ему крестная тетя Катя, учительница школы их села Основы - все они вложили в него чувство поэтичности, сострадания ко всему живому, тяги к высоким мечтам. С этими мечтами он рос, с ними становился совершеннолетним. И ему хотелось не просто мечтать, ему хотелось жить самому такой жизнью: все любить, всем помогать, всех звать постоянно к высокому. Он слышал от мамы и тети Кати рассказы о Боге, о Его вечных обителях. Примитивные рассказы о невидимом, но сколько в них было красивого, светлого!

И особенно покоряли его уже немалопонятные ему рассказы, а ясные описания родителями жизни Иисуса Христа, так любившего людей, принявшего такое высокое участие в их судьбе, отдавшего Свою жизнь за право сказать, научить тому, о чем забыли люди, живя совсем не так, как заповедал Бог. И, может быть, в первый раз в своей жизни юноша, лежа лицом к бескрайним небесам, стал молиться, и молитва его была чистой и искренней, той самой, которую слышит Бог.

- Боже мой, - свободно говорил он, - как я хочу к Тебе! Как я хочу жить Тобой, знать Тебя, быть Твоим!.. - и слезы радости заполнили его молодые глаза, и ни перед кем ему не было стыдно за эти горячие слезы.

- Ва-а-ня! - послышался голос матери, искавшей его. Юноша легко поднялся и вытер подолом рубахи мокрое от слез лицо. Мать увидела его и шла к нему, не понимая, что же произошло с ее любимым сыном.

- Мама, ты знаешь, где я был сейчас? Ты знаешь, мамочка, ты все у меня знаешь! Я сейчас был на небе, - улыбнулся он, - в тридесятом царстве! И как там хорошо, мама! Если бы на земле было так.

- На земле должно быть так, Ваня. "Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе", - так учил молиться Христос. Да ты ведь и сам знаешь молитву "Отче наш"! Вот, ты вырос, ты должен понять это, ты должен жить так, чтобы смог сказать об этом людям, - поспешно говорила женщина, любящим сердцем чующая в своем любимце необычную душу.

Федор Петрович проехал один овраг, затем другой, и селение Основа скрылось из глаз. Смотрит он вперед на дорогу, а в ушах все звучат слова сына Вани: "А если привезете, то такое, чтобы на всю жизнь оно в памяти было". Что можно помнить всю жизнь? Все изнашивается, ржавеет, исчезает... Вечное только на небе", - думал Федор, шевеля вожжами.

Детей у него много, Иван старший. Тем он привезет гостинцев, матери на одежду, обувку на ноги. Это просто, да и радость им будет. А что Ивану?

Ничего не придумав, Федор стал размышлять о другом. Слева от дороги на Одессу Федор Петрович увидел знакомый поворот. В той стороне, на хуторе, не так и близко, жил его восьмидесятилетний любимый дед Тимофей. Отец и мать Федора умерли от холеры, когда мальчику было всего пять лет. И тогда попал он к деду на хутор. Пятилетним он пас гусей, а когда подрос, стал пасти верблюдов. Дед был трудолюбивый и, как все много работающие люди, строгий, и мальчик мало видел от него ласки. Но справедливость деда, порядочность, уважение людей к нему определили любовь внука к деду. И Федор повернул лошадь к хутору.

Подъехав поближе, он увидел знакомые ему развесистые вербы у пруда, у гребли - добротный дом, пристройки.

Допоздна просидели Федор и дед за столом, и дед, в который уже раз, рассказывал ему о себе.

Еще в 1784 году, шестьдесят с лишним лет тому назад, отпущенный на свободу помещиком, пришел он сюда с семью дочерями, ведя подаренную корову, и поселился здесь. Спали на соломе. Первую зиму жили в курене, потом слепили мазанку, кормились коровкой.

- Я до работы был прилежный, знал и кузнечное, и плотничье дело, шорное и сапожное ремесло. Да вот и Ванька твой, - продолжал дед, - мой правнук, тоже лют до работы. Как-то посмотрел, как я латал сапог, а потом гляжу, он уже и сам начал понемногу шить.

И уже с гордостью в голосе хвалился старик, как он выстроил дом, соорудил сам ветряк, как торговал скотом и как его уважают во всей округе. Он показал натруженные руки:

- Все сами делали! Вот, бач, как от труда богач...

Федор заночевал у деда, а наутро, чуть свет, отправился дальше, в Одессу.

Когда Федор приехал в город, ярмарка была в полном разгаре. Крутились карусели, раскачивались качели, продавали квас, конфеты, пряники, яркие бусы, игрушки, дорогие товары.

Покупки жене, меньшим детям он сделал без промедления, даже скорее, чем предполагал, но просьба старшего сына не была удовлетворена. Все, что видел отец в величайшем многообразии на ярмарке, не было тем, что можно было помнить всю жизнь. С грустью укладывал он покупки в бричку - не было радости удовлетворения от сделанного. Перед ним как бы стоял его старшин, уже помощник, и ожидающе смотрел на отца: "Что же вы, тато, привезли мне?"

Постоял Федор у брички, вздохнул и решил так и ехать домой, ничего не придумав. То, что он вез ему добротные сапоги, новый картуз, дорогой перочинный нож - все это не было тем, что хотел Ваня. Как в той сказке, что еще в детстве рассказывала ему бабушка: аленький цветочек, желание младшей дочери, на ярмарке не продавался...

Федор сел в бричку, но уезжать почему-то не хотелось. Повинуясь внутреннему побуждению, он снял картуз и вслух проговорил, обращаясь к небу: "Господи, помоги мне, вразуми, пошли нужное и желаемое!"

Он тронул вожжами, отпустил их, и возок стал пробираться к выходу с площади, на которой была ярмарка. При выезде находился колодец, где приезжавшие поили лошадей и набирали воды в дорогу. Напоив коня, Федор остановился у кучки мужиков, о чем-то живо и серьезно разговаривавших.

"Может, новости какие узнаю", - подумал Федор и подошел к ним. По лицам и говору было понятно, что разговаривали крестьяне: русские и из немцев-колонистов. В руках одного из русских была книга, и о ней, видимо, был разговор.

Федор солидно поздоровался и попросил показать ему книгу. Ему беспрекословно подали, и он увидел, что это было Евангелие на русском языке. Федор немного знал грамоту и иногда читал у местного псаломщика Евангелие на древнеславянском, малопонятном ему языке. Евангелие на русском языке показалось ему чудом, откровением именно ему, Федору, и он безотчетливо расстегнул ворот рубашки и определенно положил книгу за пазуху. На удивленный взгляд крестьянина и протестующее движение он спросил:

- Сколько стоит эта книга?

- Эта вещь не продается, - строго сказал крестьянин, протягивая руку за книгой.

И то, что хозяин книги веско назвал ее вещью, придало Федору уверенности, что эта книга, эта вещь и есть то, о чем просил его Ваня, есть то, что может храниться у человека всю жизнь, служить человеку до самой смерти. По себе, по своему сердцу, по своей жизни в семье и в обществе Федор знал, как служили ему так просто выраженные в Евангелии заповеди и учение Христа о Боге и о жизни вечной. И решение ни за что не отдавать книгу, уплатить любую за нее цену полностью овладело им.

- Книгу я вам не отдам, я заплачу за нее столько, сколько вы скажете, - упрямо сказал он, не желая даже думать о недопустимости приобретения таким путем.

- Отдай мне мою книгу, - поднимая голос и гневаясь, сказал крестьянин, и в глазах его засверкала угроза. Он посмотрел на товарищей, ожидая от них поддержки и помощи в возвращении книги.

- Продай, продай мне книгу, - умоляюще говорил Федор, наглухо застегивая ворот сорочки. - Поймите меня, сыну моему, Ивану, на Троицу исполняется семнадцать лет. Он очень добрый и дитя Самого Бога. И он просил меня привезти ему с ярмарки то, что должно служить ему всю жизнь. И я долго не знал, и он не знает, что это такое. Я уже еду домой, и вот теперь узнал, что эта книга и есть то, что он так просил. Возьмите даже коня, я пешком пойду домой, - продолжал Федор, уже не отдавая отчета своим словам.

- Я сам ее, вот, достал у братьев, - сказал крестьянин, указывая на рыжего немца, - я сам хотел ее иметь вот уже столько лет.

- А этак тоже не хорошо делать, не no-Божьи это, взять и не отдавать, - укоризненно рассуждая, сказал другой крестьянин, степенно погладив бороду, - не одному тебе нужно Слово Божье.

Тогда один из немцев, подняв руку, сказал:

- Подождите, не ссорьтесь. Вот идут два наших брата, и они, наверное, могут вам помочь. Брат Иоганн никогда не отказывал.

К разговаривающим подошли два немца. Один из них, коренастый старик с подстриженной бородкой, и был Иоганн Бонекемпер, тогда уже известный благовестник Евангелия на юге России. Немцы переговорили на своем языке, и один из колонистов, расспросив у Федора кто он, откуда, перевел это миссионерам. Те внимательно смотрели на Федора, одобрительно кивая головами. А когда он с увлечением стал говорить, какой у него способный Ваня и как он будет читать всем в доме и в селе Евангелие, Бонекемпер вытащил из объемистого кармана Новый Завет на русском языке и подал его Онищенко. Федор крепко пожал немцу руку и низко ему поклонился.

- Хорошо, хорошо! - произнес Бонекемпер и, вытащив платок, протер заблестевшие слезой глаза.

Онищенко, расстегнув сорочку, вытащил оттуда Евангелие крестьянина и подал тому:

- Прости меня, брат мой, - тронутым печалью голосом сказал он, пряча свое Евангелие в боковой карман бекеши.

Тогда один из колонистов сказал Федору:

- Ты едешь, брат, в Основу. А мы рядом живем, в двенадцати верстах от тебя, в Рорбахе. Вот и поедем вместе. Мы с братьями поедем в моей повозке, а брат, - и он указал на Бонекемпера, - с его другом поедут с тобой. И по дороге побеседуете,

День склонился к вечеру, когда два возка покатили по степной дороге земли русской.

С каждым днем весна входила в свои права; стояли зелеными хлеба; стройными рядками поднимались на доброй земле юга Украины подсолнухи, кукуруза; желтизной блестела сурепка, яркой зеленью пестрело просяное поле. В небе, готовясь к ночи, звонко пели жаворонки. Медленно и низко пролетел коршун. И пьянящий воздух степи располагал к доброй беседе, к открытию сердца человека пред человеком. И когда сердца соприкоснулись с сокровенной тайной жизни, когда мысли обратились к святым словам Евангелия, а все существо устремилось к горнему, беседа вышла искренней, а потому интересной и насыщенной.

Больше говорил на немецком языке Бонекемпер, а его друг-немец переводил и разъяснял Федору Священное Писание. Федор слушал, смотрел в белесоватые, серьезные глаза добродушного немца, и ему хотелось, чтобы дорога длилась бесконечно. Немец по памяти пересказывал содержание Нагорной проповеди Иисуса Христа, а перед Федором проплывали святые примеры перед его же глазами: соль земли - и он глядел на тучные земли, дающие плоды и хлеб миру; и Отец, посылающий дождь всем без выбора; и солнце, так щедро отдающее свет и тепло всему творению Божьему; и птицы небесные, которые не сеют и не жнут и которых так питает Бог; и полевые цветы, так богато украшающие обочины степной дороги. И люди, дети Бога, сидя рядом и трясясь по дороге, говорили о любви Божьей и жили ею.

"Какой я счастливый, какой я богатый!" - думал Федор, временами ощупывая в кармане ту вещь, которая бессмертна, вечна, в которой все сказано, после чтения которой ни в чем не остается сомнения.

Была уже полночь, когда возки, миновав в темноте поворот на село Основу, подкатили к немецкой колонии Рорбах, которая длинным рядом добротных домов выстроилась вдоль дороги. У большого дома немец, ехавший на возке сзади Федора, остановился.

- Братья, здесь нас ждут. Давайте переночуем здесь. Господь привел нас к моему дому. А утром, - обратился он к Онищенко, - доберетесь до Основы.

Гостей в доме ждали еще с вечера, желающих послушать Бонекемпера оказалось много. Федор сидел в уголке. Речь благовестника была для него непонятна, но все то, что он слыхал от него в пути, просветленные лица слушающих, не такие, как при исполнении обычных дел, а какие-то новые, удивительные, заставляли воспринимать слова говорившего как-то по-особенному, и совсем не хотелось спать. Рассвет застал всех в доме бодрыми и радостными. Поистине слова, звучащие из Евангелия, есть сила, свет и жизнь.

Солнце поднималось уже над горизонтом. Жаворонок, опередив его, давно уже висел в воздухе, возвещая день, когда Федор выехал на дорогу, ведущую в Основу. Там ждала его семья, ждал Ваня, ждал труд хлебороба, кормильца земли...