Читаем Последняя четверть эфира. Ос поминания, перетекающие в поэму онлайн бесплатно

Кот Кортасара

«ПОСЛЕДНЯЯ ЧЕТВЕРТЬ ЭФИРА»

Ос поминания, перетекающие в поэму.

ЧАСТЬ 1. САЛАТОВЫЕ ДНИ.

Предисловие.

Павел: <…>

Что он сказал? Мне не хватает слов. Я совсем его не знаю, я не смог уместить его личность в час общения. Я запомнил лишь отстраненные детали: складки на рубашке, дикцию, но я не могу воспроизвести их здесь и сейчас. Его голос преображается каждый раз, когда я пытаюсь его вспомнить — ненамного, но мутирует. Предложение, которое он произнес, я запомнил его почти точно — я читаю его, оно рождает его каждый раз, но это он лишь в тот момент. Как огонь спички, который погаснет через пару мгновений.

Десять людей, десять людей в моей голове могут жить своей жизнью, но Павла я знаю слишком плохо. Я узнаю его по осанке, по тому, как сидит на нем красный худи, когда я второй и последний раз узнаю его голос в троллейбусе в продолжении своих визитов в РПБ¹, по порядку слов в случайном интернет-диалоге, но воспроизвести его я не в состоянии. Мне придется взять на себя обязанность передать его таким, каким он был. Это гораздо сложнее, чем сложить личность в художественном произведении по обрывкам. Всегда обрывки. Всегда объекта идолизации. Мы не замечаем того, к чему не испытываем чувства. Мы сравниваем их с теми, кто нам дорог больше всего. И если это он, это он! Он вырвался из тьмы, выпрыгнул на поверхность, он стоит рядом, но не замечает.

Он обрывок. В этой истории он просто прохожий. Не больше, чем кот. Раздавленный кот — и вот все растет вокруг из точки — мертвый кот лежит на шоссе. Центральная улица, недалеко от двух перекрестков. Строит себя холодное майское утро. И вот я появляюсь на сцене, как фигура, я поднимаюсь по ступеням в один из пресловутых Перекрестков — универмаг, чтобы купить Лене сигарет и всего остального, но на ступенях стоит Павел. Который пока всего лишь случайный прохожий. Парень в рубашке с животом тридцатилетнего, бешеной улыбкой и такими же глазами, который стреляет у меня сигарету.

— Что слушаешь?

Что я слушаю — основополагающий вопрос. Вся моя жизнь — это песня, температура, ветер, влажность воздуха и запах, который не приелся, чтобы вспоминать, что он был. Прохладное майское утро, влажность воздуха — отлично, чтобы закурить, в наушниках Мак Демарко² с любой песней из альбома 2.

Почему Демарко? Пускай он выглядит как наркоман. Его можно ненавидеть, прослушать песню, полюбить ее и отложить, потому что я сноб и чилиться под гитарные рифы никогда не умел. Он такой же как Павел, вы только в глаза ему гляньте — бешеные, все те, кто дожил до 26 — только он этого не знает. Я решил отойти от снобства, поэтому Демарко, и в конце концов он умеет петь.

И эта книга, перед вами, она про все то же, что вы еще не отметили — музыку в наушниках, сигареты, прохожих и Лену.

Явление

1

Я медленно вспоминаю, чего мне не хватает в это прохладное сумрачное летнее утро, пока не показалось еще солнце и не стало вновь напекать мне волосы и пока люди не вылезли из своих квартирок и пока улицы не начали шуметь экстенсивно, я вспоминаю кваканье лягушек, соразмерно прекрасное, не тихое и не громкое, умиротворяющее и спокойное. И, наверное, все под конец жизни рады провести остаток дней в подобной тишине, вдалеке от навязчивой сумятицы. Я стараюсь не думать о том, что не вышло в этой жизни — планах, которые медленно плавали в шуме города и о представлениях о чувствах к людям, которых я любил и буду вспоминать, пока не потухнет моя возможность мыслить. Я начинаю думать, что возвращаться назад, к моментам прошлого, совсем не мой путь, что в эти последние недели, а, может быть, месяцы я бы хотел побыть наедине, остаться в зелени и раствориться в природе. И я не буду не прав хотя бы раз в жизни.

Я вспомню серое. Утра, которые не нравились мне больше, чем следовало. Бесконечные попытки нарисовать что-то, самообман и вакханалию жизни людей, чей путь кардинально отличается от моего. На остановке, в 5 утра, ко мне подошел парень и сказал, что верит, что я стану кем-то великим, что мне не следует не жалеть ни себя, ни людей. Как и все из его круга, он проповедует эту сиюминутную псевдомудрость, проецируя собственный опыт на других, выискивая сотоварищей по дао, но делает это крайне глупо. Мне забавно. Он стыковал свой лоб с моим. Он твердил снова и снова, послушай меня, не гонись за девушками, не слушай никого, повторял он. Я верю.

Вера. Принимать все без рационализации, не вдаваться в детали, не искать и не находить, забрасывать и бежать. Вера. Мне не нужна вера. Я счастлив с собой. Когда не вижу факты чужой жизни, когда мое эго не желает лучшей жизни, только из-за того, что она будто бы возможна. Мне все равно. Я уже нашел себя, и если это не назвать счастьем, то чем же еще?

Мне приснилось что-то. Но это были не образы. Это было ощущение. Ощущение взрослости и всеобщего понимания. Ощущения мудрости, которой мне так не хватало. Это ощущение чередовалось со звуками с улицы, которые я впитывал без обработки. И во сне это мешалось в невообразимый опыт. Такого больше не будет. Черт побери, как странно было чувствовать в ту минуту то, что чувствовал я. Это было что-то трансцендентальное, что-то совсем не мирское, но в то же время я почувствовал себя человеком, полным, как никогда.

Ну и пусть.

На деле все правильно. Осознание конечности бытия, разбавленное безответными чувствами. Если я придумал свою скорую смерть, то впереди у меня жизнь одинокого непризнанного гения, человека без стереотипов, грозного циника и мягкого романтика. И противоречие в душе будет двигать мной до самого конца. Но я не хочу, чтобы вы представляли, что я чувствую, слишком больны все эти скупые попытки нащупать то, чего нет. И слишком тягостны мечты.

Сколько великих мертвы. Сколько неизвестных. Я только пытаюсь пожалеть себя. Все это верно. Пытаюсь выпросить у жизни то, что есть у других. Пытаюсь нормализовать свой опыт. Это не я. Счастье универсально. Я его видел. Оно не изменит форму, если я встречу его снова. Жить в постоянном чувственном довольстве — мировоззрение человека бедного и завистливого. Жизнь уходит на то, чтобы стать образцом здравой формы рассудка, и я уверен, что у меня есть все шансы воспринимать действительность абсолютно вопреки возрасту.

2

Сегодня 28 апреля, день ничем не примечательный и вряд ли выдающийся. Стоит отметить, что в троллейбусе я заметил человека в бандане и очках, напомнившего мне Дэвида Фостера Уоллеса³. Второй раз за всю жизнь мы пересеклись. Я не уверен, узнал ли он меня, обратил ли на меня внимание в прошлый раз или этот. Я помню, что прошлая встреча с ним зажгла во мне идею писать. И я написал твит (черт побери, как сложен постмодерн в этом веке), твит про писателей, которые не умирают, а подделывают свою смерть и отправляются путешествовать. И твит этот добавила в любимые Лена. Быть может, ей был близок контекст, а может, она просто была в хорошем настроении и пыталась выйти со мной на контакт, спустя полгода, самые тяжкие полгода, самые неопределенные и самые жалкие.

Я обману себя, если скажу, что не испытываю к ней ничего. Пустота, которая образовалась после того, как она исчезла из моей жизни, так кардинально и бесповоротно, до сих пор не заполнилась и вряд ли когда-нибудь заполнится.

Ищу работу, обозван нарциссистом и человеком немного высокомерным. В субботу прогуливался по городу в поисках «Соляриса» Лема, прочесть который хотел исключительно для сравнения с картиной Тарковского. Обход мой затронул три книжных, и в первом я заметил объявление о поисках продавца. Оттуда меня отправили в главный офис, бибколлектор, где сообщили, что начальство заявится только в понедельник. Я прикупил «Бестиарий» Кортасара в глянцевой мягкой обложке и нашел Лема в «Читай-городе», где так же расспросил старшего продавца в очках о кандидатах на работу. Ответ не заставил себя ждать, пусть весьма презренно, но мне посоветовали искать ту в разделе вакансий на сайте и как бы между делом упомянули «Шупашкар», в котором планируют в скором времени открыть очередное отделение (неудивительно, с такими-то ценами и ротацией), но об этом я также знал. Знаю, знаю, знаю обо всем, но никому не нужен.

Наступил понедельник. В бибколлекторе я вновь расспросил о вакансии. Из служебного помещения вышла директор, милая красивая женщина, 35—40, со строгими чертами лица и щедрыми иссиня-черными волосами, в оливковом пуловере. Диалог закончился на моем очном образовании, которое вряд ли можно совмещать с работой. У меня взяли телефон и сказали, что позвонят. Я вышел и, выкурив сигарету, смутно понял, что дал неправильный номер — и понимая, что ничего мне не светит, но, утруждая себя вопреки канонам «это вышло не случайно», вернулся и дал правильный. Кого я обманывал?

Простите мне мой сухой язык.

Стоит ли вспоминать ноту, на которой все закончилось? Едва ли. Меня коробит от фотографий того периода. Это бессознательное пытается упрекнуть меня в том, что я не нашел путь продолжить жизнь на той же волне. Коробит из-за осознания того, что я всех предал — при том оставшись в самом проигрышном положении из всех возможных. Но что я могу предпринять? У меня нет ни друзей, ни приятелей по интересам, и едва ли интересы мои сумеют себя очертить. Плыву по самому медленному течению из всех, угрюмо и бесцельно бродяжничаю, пытаюсь пригодиться себе, пригодившись другим. Но кому нужна безвестная сошка, заросший патлами оборотень с маской лица, ничего не выражающего? И в свои единичные походы в университет у меня складывается ощущение, что люди тянутся ко мне (быть может, это просто формальности одиночества), но я не уверен, почему, как я мог сдаться им, на эти сомнительные полтора часа, пятнадцать минут, на день? Что я могу поведать им интересного, что могу рассказать? Едва ли я облегчу их случайную ветреность.

Недели две назад я встретил Виктора. Когда ты хочешь встретить прошлое, но понимаешь, что девушка в вопросе едва ли горит тем же желанием, судьба всегда подбрасывает тебе Виктора. Постоянство на остановке. Те же бутылки, те же истории, захватывающие (на локальном уровне) про ловлю змей, пресловутых ужей и гадюк, жаб, сбор клюквы и путешествия по тонкому льду. Те же приглашения на празднества из-за его этюдов с бутылками. Те же страшилки о бандитах. Постоянное обсуждение новостей, полусчастливый эскапизм. И очень много смерти, которая растет год за годом вокруг тебя как снежный ком. Я поражен его силой воли и не могу говорить о ней как о характеристике возраста, едва ли. Виктор из тех, кто не тратит сил понапрасну, человек добрый, с чувством юмора и мудрый. Абсолют обстоятельств, его вырастивших и закаливших.

В свои сомнительные художества день ото дня верю все меньше, улетучиваются и мечты о построении лучшей жизни с их помощью. Кажется, что первой космической здесь и не пахнет, а если ракету не поднять, смысл размышлять об отделении ступеней. Все на утро кажется хуже в разы, все на утро перестает быть попыткой найти красоту и возгордиться хоть чем-то. Мечтаю о планшете. План работа-планшет-карьера, вот и все, что у меня есть. И я до сих пор не могу зайти в воду.

Пусть здесь побудет Москва. Я отбрасывал идеи писать о происшедшем, но боюсь, что забуду буквально все через месяц-два. И как глупо это будет. Счастье, абсолютное счастье, абсолютная глупость и абсолютная одухотворенность должны возмужать и оженствлять нас, это то знамение, которое должно держать нас в колее. И я отказался от него после разрыва Лены и Игоря, я не думал об этом, даже не романтизировал на эту тему, но единственный шанс, единственная вероятность, что это путешествие в мир чего-то невиданного доселе могло послужить одной из причин, должно меня пугать. Не пугает. Страх, боязнь, ностальгия? Где эта чертова незаменимость людей? Что мы увидели в этом путешествии, что я в нем нашел? Мы заразились карьеризмом? Охватили себя выдуманной коннотацией жизни, той, которую всегда искали? Зачем пришла мне в голову эта дурость? И теперь во мне живет это метро, этот октябрь, Лена, Макдональдсы с девушками и купоны с кофе, и утреннее недовольство, и вечное беспокойство, вера, что я способен, осознание, что жалок. И я прекрасно понимаю, что единственный способ выбраться с этого Эвереста - забраться еще выше. Я не могу сидеть у его подножия вечно. И меня не спасут психотерапевты, меня не спасет ничего. Но все вокруг ниже. И я устаю. Амбиции ли это? Если так, то я тружусь и недостаточно. Кем я себя возомнил, выдумал все причины для жалости, любой повод, любой выпад трактую в пользу собственной ущербной гордости.

И я в тупике, потому что ничего другого нет. Жизнь играет случаем, в пользу совершенно других отношений и людей, со мной никак не связанных. И мою приземленность наряду с верностью той жизни, которую я отбросил, невозможно рационализировать. Неудивительно, что я пуст, неудивительно, что любой предпринимаемый мной шаг кажется сложным и бесполезным. Это путешествие куда угодно, но не вперед, не в тот Эдем, который я для себя определил. И жаль.

Тем страшнее понимать, что ничего не происходит за пределами экрана, в который я смотрю. Я закрою крышку. Ничего вернется обратно. Абсурдизм сочинительства.

3

Черт побери, дневник, ты не поверишь, как начался этот день и как закончился.

Несмотря на каменную маску, которую я ношу на лице, несмотря на психоз, который зародился в моей голове сегодня после двух утра и несмотря на выраженные чувства к госпоже Кожевниковой и все мейнстримовые психоделические песенки, которые заютились в моем плейлисте за последнюю неделю, совершенно бессознательно, и байкера Фостера, манифестирующим седьмой день моего бытия на этой неделе — несмотря на все эту чепуху и явно деградировавший язык — я хочу признаться, что вновь ощутил жажду к жизни.

Госпожа Кожевникова не отстала от жизни, а явно обгоняет все планы. Лена в психушке. Примерно там же, где я хотел оказаться этой ночью, мысленно выбивая и разбивая все что возможно — я сдерживаюсь, потому что сил нет сбрасывать себя в омут, за которым последует минут 15 истерического смеха, полтора часа сдерживаемых рыданий, не считая конечно же одновременные попытки не разговаривать вслух и битву с воздухом.

Искупление. Наконец-то я могу привнести в эту жизнь искупление. Конечно я предполагал, что не один чувствую то же, что и другие — и, наверное, мы и вправду синхронизированы на каком-то метафизическом уровне, я и Лена, те, кто думают, что могут превратить тоску по утерянному раю во что-то большее.

И если мою новейшую жизнь можно поделить на акты, то вот он, третий, надеюсь, не последний, надеюсь, если я мог стать причиной горя, этому больше не бывать.

И я хочу кричать от счастья, противоречивого, но естественного, и хочу заявить при свидетелях, что на ее месте должен был быть я.

4