Читаем Резиновое солнышко, пластмассовые тучки онлайн бесплатно

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Брагом — промышленный городок на востоке Украины, недалеко от границы РФ. Население города — около ста тысяч человек. Основной язык в Брагоме — русский.

До печально знаменитой Брагомской трагедии, сделавшей название города нарицательным, город славился в основном своим промышленным комплексом. Здесь производили известные на весь Союз станки, автобусы и электрические печи. И сегодня в городе множество заводов, большая часть которых с трудом выходит на грань рентабельности. В середине 90-х гг. прошлого века, когда произошли так шокировавшие всех нас события, брагомские заводы в большинстве простаивали. Сам город был поделен на сферы влияния тремя криминальными группировками. Правоохранительные органы были не в состоянии противодействовать организованной преступности, так как фактически срослись с нею.

Брагом — типичный город региона. Его не сразу найдешь на карте. Спросите десять своих знакомых, что они знают о Брагоме. Шесть ответят: ничего. А четверо вспомнят старые газетные заголовки — «Брагомская бойня»…

Нет смысла писать о тех страшных событиях — о них написано уже предостаточно (рекомендую прочесть книгу профессора У. Боррица «Антверпен. Брагом. Кливленд.»). Досадно, что один прискорбный факт создает городу печальную известность. В судебной психиатрии даже стали говорить о «брагомском синдроме». Но что поделаешь…

Брагом — олицетворение «Красного Востока», в нем и сегодня много старого, советского. Памятники Ленину, площадь имени Кирова, улица имени Дзержинского… Только желто-голубой флаг над горсоветом напоминает, что давно уже нет такой страны СССР.

Еще одно пагубное наследие тоталитарного режима — испорченная экология. В Брагоме такая концентрация заводов, фабрик, вредных производств, что, как грустно шутит мэр города Анатолий Фридман, пора подавать заявку в книгу рекордов Гинесса. «Брагом — серый город», говорят жители, имея в виду и вечную пыль, от которой так страдают здесь летом, и серость однообразных заводов и спальных районов. Впрочем, есть в Брагоме и удивительно красивые парки, число которых мэр Анатолий Фридман обещает удвоить в случае своей победы на следующих выборах…

Главное украшение городской архитектуры, здание бывшего Артиллерийского училища, построенное еще в 1817 году, уже не первый год нуждается в реконструкции. В городском бюджете не хватает средств, говорит мэр, а бизнес не хочет вкладывать деньги в этот проект.

Впрочем, жители Брагома — люди простые, добрые и гостеприимные, не теряют присущего им оптимизма. Они традиционно поддерживают бело-голубых и верят, что новое правительство не останется равнодушным к их нуждам…

1. Каштаны стояли еще зеленые, но на подмокшую от дождика аллею уже падала пожелтевшая листва. Гена долго хрустел ею, намеренно наступая на листья по-желтее, а когда аллея кончилась, свернул к своей школе. Нужно посмотреть, во сколько будет первый звонок, сказал он себе, там наверняка висит объявление. На самом деле это была лишь отговорка. Он уже слышал, что первый звонок будет первого в десять. Просто ему хотелось взглянуть на еще пустующую школу, пройтись по школьному двору, не испытывая страха.

Генка вышел, пиная каштан, к сетчатому забору, спрятался за деревом, оглядел школьный двор.

Вокруг футбольного поля бегала какая-то девчонка в топике и спортивных штанах, бегала и трясла всеми недостатками фигуры. Сиськи, как у коровы, отметил Генка, хихикнув. На самом поле, что удивительно, никого не было — видно из-за дождя в футбол не играли. Мокро. Роса. На карусели, возле турников, Генка заметил какое-то черное пятно и, протерев очки, узнал в пятне Горика — дебильного армянчика из 6-го «Д». Горик этот был на редкость жирный, его немытые черные кудри вечно блестели салом, а от него самого всегда воняло. Генка засмеялся, чувствуя, как подымается настроение. Он не признавался себе, но ему было очень приятно видеть, что в мире есть еще люди, более уродливые и презираемые, чем он сам.

На дальней баскетбольной площадке кто-то играл в стритбол. Все кольца кроме одного там были сорваны со щитов. А вдруг там Мамай, подумал Гена с испугом, тогда лучше не ходить, мало ли, что ему в голову стукнет… Присмотревшись, Генка с облегчением заметил, что Мамая там все-таки нет — там были Сом, Кича, круг Кичи из 7-го «Б» и какой-то незнакомый пацан. Они, конечно, могли приколупаться, особенно Кича, но лишь в крайнем случае… Тем более они заняты игрой.

Генка пролез в дырку в заборе и направился к трансформаторной будке возле спортивной площадки. Там можно было спокойно посидеть на деревянных балках для ходьбы на равновесие. Он сел на одну из них и поначалу наблюдал за играющими в стритбол — за белобрысым Кичей (как всегда одет в широкие стильные штаны с большими карманами — их видно на километры); за длинноволосым Сомовым в своих обычных джинсовых шортах, в футболке с надписью «Dimmu Borgir» и странным рисунком — Сом щеголял в этом все лето; за друзьями Кичи, которых Генка слабо видел даже в очках. Потом Гена задумался о своем.

Вечерело. Раскрасневшееся солнце истекало кровавой зарей по всему небу и, словно бы сдуваясь, опускалось к земле. Угрюмым чудищем хмурилась школа — красно-белая громадина с черными зажмуренными окнами. Советские архитекторы, без сомнения, построили эту школу в расчете на коммунизм — когда вертолетов на улицах будет больше, чем автомобилей, а деньги отменят — но коммунизм так и не наступил. Совковый футуризм, воплощением которого являлась Третья Брагомская школа в эпоху дикого капитализма, смотрелся изгоем. Время от времени на школе появлялись новые граффити, словно язвы на теле чудовища. С ними боролись, как могли — закрашивали, стирали. Появившийся этим летом черный трезубец, перечеркнутый красной свастикой, стереть еще не успели, а не вполне грамотная, но понятная многим брагомцам надпись «We dead» существовала на школе уже шесть лет. Полустертую, ее все равно было видно.

Скоро первое сентября. Скоро учеба. Скоро восьмой класс.

Скоро. Уже скоро. Скоро он прошмыгнет в класс, а все поднимут взгляды и заметят его. Мамай резко и неожиданно, как он умеет, двинет ногой повыше колена, по мышце. «Маваши! — заорет Мамай. — Маваши для Какаши!» Скоро, уже скоро он согнется, и из глаз снова брызнут слезы. Скоро Кузя будет выписывать ему свои каламбахи — прямо по шее, ребром ладони, так, что нельзя будет двинуть головой. Скоро. Скоро начнутся приколы. «Какашка, — спросит у него здоровенный Кузя, — Какашка, а че у тебя так много прыщей? (Генка непроизвольно почесал выскочивший вчера прыщ на щеке.) Какашка, ты, наверно, много дрочишь?» Всем будет смешно и он тоже хихикнет. Ведь всем смешно.

Какашка. Прыщ. Крокодил Гена. Лупоглазик. Залупа очкастая. Кастрат. Но чаще всего — Какашка. Кто это? А так, никто. Говно, Какашка.

«Такие как ты, Кашин, недостойны жить на земле, — скажет ему Сом. — Ты — генетическая ошибка».

«Какашка, че такой грустный? — спросит Кузя, — отсосешь у дяди?»

А Мамай ничего не скажет, он ударит его ногой в живот, так, чтобы внутри все перемешалось. Тело мгновенно сложится, как раскладушка, а пол окажется перед носом. Синяк потом будет сходить целый месяц, но кто об этом узнает? Матери нет никакого дела, она вечно на работе, а папа — просто диванная декорация, подставка для газеты. Красивая Ева, которую так хочется по ночам, обнимет Мамая, а на него если и глянет, то с отвращением — ну и урод! И если Мамаю, не дай бог, поставят синяк на тренировке, Ева пожалеет его, а потом с глупым хихиканьем посмотрит, как Мамай вымещает зло на нем — у него потом таких синяков будет около десятка.

«Что с тобой, сына? Откуда это у тебя?»

«Упал, мам».

«А, ну будь осторожнее».

Интересно, а если бы по-другому. Если бы так:

«Знаешь, мам, меня каждый день, кроме выходных и каникул, колотят все, кому не лень. В основном я получаю от половины учащихся в моей школе, но регулярно меня избивают всего лишь 5–7 человек.»

Мама бы сказала:

— Да, сына, что ж ты так. Не приставай к ним. Ну ничего, я поговорю с вашей классной руководительницей.

А когда она поговорит с классной, об этом узнает вся школа. И его просто убьют. Причем все желающие поучаствовать не смогут — он будет трупом уже после Кузи и Мамая. «Какашка, — обратиться к нему Кузя, — а че у тебя такой писклявый голос? Какашка, ты правда кастрат?» Красивая Ева тут, конечно, захихикает. Ей ведь смешно. Всем смешно. И Кузя стукнет его ладонями по ушам (так, чтоб зазвенело), и Мамай отработает на нем какой-то новый удар, выученный на тренировке. Лишь Вера-сектантка — вяло попытается его защитить, но от ее защиты станет еще гаже.

Скоро первое сентября. Скоро учеба. Скоро кто-то спрячет его очки, а может и раздавит их ботинком, чтобы он тыкался лбом о дверной косяк, чтобы его, полуслепого, толкали, как мячик, друг на друга, пока не закружиться голова и не захочется блевать. Скоро кто-то повесит его рюкзак на крючок с внешней стороны подоконника; рюкзак будет висеть там на глазах у всей школы, и лишь он, его владелец, не будет знать, где этот рюкзак. Впрочем, рюкзак — это отдельная тема и простор для фантазии здесь не ограничен. Генкин рюкзак с учебниками — это универсально-развлекательное устройство: ним можно играть в футбол, волейбол, баскетбол (по желанию играющих), его можно швырнуть в писсуар, его можно спрятать, в него можно положить что-то: а) тяжелое; б) вонючее; в) порнографическое (в расчете на то, что это найдут родители); г) пугающее; д) неприятное. Скоро, уже очень скоро. Скоро ему намажут стул суперклеем, подсыпят пурген за обедом в столовой, будут плевать на спину, либо вешать туда различные надписи. Скоро с него снимут штаны на физкультуре, скоро ему свяжут шнурки под партой. А передышка будет лишь перед контрольной, лишь тогда его иногда назовут Геной.

— Гена, дай списать, — попросит Ева, и он даст — куда он денется.

Он боится всех. Слишком велик страх, парализующий все тело, когда не знаешь, что делать, и хочется лишь бежать, как тогда… Когда ему приснилась улыбка Артема, больше ничего, лишь улыбка… как тогда, когда он снова ходил… После того грязного декабря он больше не ходил — нет, было, конечно, что он гулял, сильно задумавшись, но чтобы ходить — этого не было. И он больше никогда не бегал, как в тот раз. И слава богу.

Гена посмотрел на небо и понял, что вот-вот стемнеет. Спортсменки в топике на поле уже не было; с баскетбольной площадки все еще раздавались бодрые крики. Чтобы добраться домой засветло, пора было уходить, и Генка поднялся — ему не очень-то улыбалось бродить по ночному Брагому. Он пересек школьный двор по диагонали, стараясь держаться подальше от играющих на площадке, и вышел к карусели, где все еще сидел, потупившись, толстый Горик. Правую половину его лица накрывал огромный фиолетово-красный синяк из которого щелкой блестел глаз, над бровью был пластырь. Кто-то основательно поработал над хачиком, так основательно, что это было даже странно. Сдержано поздоровавшись с грустным Гориком, Генка поспешил домой.

Посмотреть на объявление о первом звонке Гена забыл.

2. Летние дни проползали настолько серо и однообразно, что уже даже хотелось в школу. Появились бы хоть какие-то события.

Сегодня Горик проснулся как всегда рано — часов в пять. Сквозь сон он слышал, как блевал отец, а когда открыл глаза, то увидел, что отец уже мирно досыпает на своей раскладушке — капли блевотины все еще стекали с его толстой черной губы на заблеванный и неоднократно пропаленный бычками коврик. Некоторое время Горик лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к доносящимся звукам. На кухне гремела кастрюлями мать; за стеной матерился на кого-то злой с похмелья сосед Резо; из соседней общаги сотрясал атмосферу новый хит группы «Руки вверх» — там гуляли всю ночь. Горик поднялся и, похрустев костями, направился в сортир.

Перед сортиром уже имелась очередь из трех человек, и Горик стал четвертым. Очередь была немытая, матерящаяся, обвешанная полотенцами и ощетинившаяся зубными щетками. Тут же подошел провонявший перегаром Резо и, почесывая яйца, стал пятым, подтолкнув Горика вперед огромным плотным животом. Дядя Резо был одет в рваные семейные трусы, но имел такой густой волосяной покров, что мог обходиться без одежды, что он не раз и демонстрировал практически всей «черной» общаге.

— Как спалось, молодой? — спросил дядя Резо, неожиданно хлопнув Горика по заднице.

— Нормально, — ответил Горик.

Из сортира донеслись невероятно громкие звуки физиологического характера, по которым Горик безошибочно узнал тетю Тамару. Стало понятно: это надолго. Тетя Тамара славилась своим поносом на всю общагу; ее прямая кишка уже давно ничего не держала (поговаривали, что это из-за долгих лет добросовестного анального секса), поэтому тетя Тамара выпускала газы не когда хотела, а когда приходилось. Испражнялась тетя Тамара по четкому графику, первый раз — обильно, рано утром, чтобы потом не опозориться на протяжении дня. При этом из туалета доносились шокирующие звуки оперной громкости.

Горик дождался своей очереди, помочился, заглянул в невыносимо мутное зеркало. Глаз потихоньку проходил. Конечно, полностью фонарь сойдет лишь где-то в конце сентября, но зрения он, по крайней мере, не лишился. Горик закрыл здоровый глаз и посмотрел — видеть он мог, плохо пока, но мог. Ну а с зубами, конечно, сложнее, зубы назад не приклеишь. Горик раскрыл рот и задумчиво посмотрел на амбразуру в верхнем ряду с правой стороны — раньше там было два здоровых зуба.

— Ну ты скоро там, ёб твою мать? — закричали за дверью.

— Выхожу, — отозвался Горик.