Читаем Моей души незримая печаль... онлайн бесплатно
Ухта, 2015
2
Здравствуй, незнакомый Читатель!
У тебя в руках первый сборник моих стихов и прозы.
Меня зовут Рождественский Андрей, я просто однофамилец Роберта
Ивановича, но тоже пишу стихи.
Немного о себе - люблю осень...
Люблю побродить по аллеям парка, пошуршать опавшими листьями,
люблю смотреть в небо, наблюдать за стаями улетающих на юг
перелѐтных птиц. Быть может я в душе романтик... Хотя...
После окончания школы в 1984 году в мою дверь постучался
Афган...
Благодаря моему Ангелу-хранителю я вернулся домой. Во мне что-
то изменилось и, возможно, не в лучшую сторону. Писать
продолжал, но стихи были жѐсткими и скупыми...
Всѐ ко мне вернулось в 1997 году, когда я встретил свою Любимую,
свою Музу. Именно она подвигла меня написать большинство из
этих стихотворений.
Недавно мне исполнилось 48, но возраст человека измеряется не
количеством прожитых лет, а состоянием Души. И я надеюсь, что
мне ещѐ расти и расти!
Мои друзья написали мне на день рождения эти строки:
Тебе сегодня 48 лет,
И ты, как Пушкин, тоже любишь осень.
Поэт в России больше, чем поэт,
Среди еѐ полей, берѐз и сосен!!!
Очень приятно, что многим нравится то, о чѐм пишу.
Я надеюсь, что вам понравится тоже!!!
Приятного чтения, ваш Андрей Рождественский.
3
Черный
тюльпан.
Афганские
строчки.
1984 - 1986 гг.
4
Память - капризная дама...
По пустынной "бетонке" гуляет лишь ветер,
Заметая песком от фугасов следы...
Мы вернулись оттуда, у нас растут дети,
И как-будто бы не было этой беды,
И в газетах тогда тоже мало писали,
Но февраль порасставил все точки над i.
Мы оттуда ушли, слишком многих оставив,
Тех, в Афгане кого звали мы "шурави"...
Бились с ветром знамѐна на нашей границе,
И стеснялись мальчишки своих орденов,
Оператор снимал повзрослевшие лица
Слишком рано узнавших войну пацанов.
И пускай мы частенько бывали упрямы,
И не правы мы были с тобой, может быть.
Наша память, капризная, в сущности, дама,
Не даѐт ни секунды про это забыть.
Десять лет... И стереть это память бессильна,
Десять лет... И предательски сердце болит.
Мы с тобой ни чинов, ни наград не просили,
Не держали в душе мы не зла, не обид.
И уже позабыты ночные тревоги,
И душманы, ведущие свой караван...
Ветер гонит песок по пустынной дороге,
В той стране, что мы звали когда-то Афган.
5
Цинковые гробы.
Затяжкою сырой на стынущих губах
Мелькает огонѐк промокшей сигареты.
Везут ребят домой. Но в цинковых гробах,
А сверху их лежат поблѐкшие портреты.
А дома мама ждѐт письма издалека,
Сестрѐнка каждый день глядит в почтовый ящик.
Не кушает, не пьѐт, грызѐт еѐ тоска,
И сердце тянет вдаль, на юг, к судьбе манящей.
А прапорщик седой ругается во тьме,
И сигарет огонь погас в полночном небе.
Не видя никого, он плачет в тишине,
Солѐный привкус слѐз не чувствуя на хлебе,
Который он жуѐт под перестук колѐс.
И катится вагон домой, к земле родимой.
Почѐтный караул тут не жалеет слѐз,
Везѐт он к матерям в гробах детей любимых.
Затяжкою сырой мелькает огонѐк,
Болит душа и грудь от огнестрельных ран.
Бежит домой состав, на северо-восток,
А где-то вдалеке лежит страна - Афган.
6
Чиновникам.
- О каких там льготах? Вы о чѐм?
- Мы же вас туда не посылали!
Те слова чиновника бичом
По "афганцам" крепко ударяли.
Души их изранены войной,
Словно не затянутые раны.
Головы покрыты сединой
У двадцатилетних ветеранов.
- Ты не верь, не бойся, не проси,
Три простые истины солдата.
Так уж повелось в святой Руси,
Что они ни в чѐм не виноваты.
Мы не верим, что идѐт война,
Не боимся пули АКМ,
У тебя, Великая страна
Мы не просим ничего взамен.
Мы свой долг отдали до конца,
Вышли с честью из того горнила.
Так за что ж чинушу-подлеца
Эта жизнь так отблагодарила?
Кабинет просторный, крепкий стол,
Кожаное кресло, чай с лимоном...
Расскажи нам, Господи, за что
Власть даѐшь ты этим мудозвонам?
О какой морали? Вы о чѐм?
Это не проигранная битва.
Жертвой станет кто, кто палачом,
Станет веной кто, кто будет бритвой?
Знаем, сочтены быть может дни,
Но не хороните нас, как прежде.
Лишь до срока в сердце сохрани
И любовь, и веру, и надежду!
7
Друзьям – афганцам.
Я не верю, что нас разделяют с тобой километры,
И как-будто расстались с тобою мы после атаки.
На Саланге всѐ так же весной дуют свежие ветры,
Расцветает «зелѐнка», в лугах распускаются маки…
Нет с тобою там нас – мы ушли, мы вернулись до дома.
Выполняя приказ, поразъехались в разные страны.
Иногда просыпаюсь я ночью с раскатами дальнего грома,
На погоду болят на душе незажившие раны.
Но я знаю – когда-нибудь встретимся вскоре.
Это память Афгана с тобой нас навек породнила,
Километры с тобой разделяют нас – это не горе,
Свято верю, что дружба в сердцах не остыла.
Буду помнить, как хлеба кусок мы с тобою делили,
И последнюю фляжку с водою друг другу совали.
Двадцать пять без войны лет мы как-то прожили,
Было всяко, но только друзей мы не забывали.
И пускай будет трудно - ты лишь позвони, мы приедем.
И подставим плечо, заслоняя собой от беды.
Разделяют с тобой километры, но мы же соседи,
И граница меж нами всего лишь полоска воды.
8
***
Я не был в Чечне - мне хватило Афгана,
Но часто, в ночной городской тишине
Мне площадь Минутка, как гнойная рана,
Всѐ снится и снится в одном страшном сне.
Мне снится, как «чехи» стреляют по нашим,
Ещѐ неокрепшим, российским парням.
Серѐжи и Юры, Алѐши и Саши -
Вы вряд ли вернѐтесь к своим матерям.
Над площадью реет зелѐное знамя
И волка на знамени хищный оскал...
Горят БТРы, их чѐрное пламя
И жирную копоть я тоже видал,
Когда на Саланге горели колонны,
И как лейтенант всех по «матери» крыл,
Я был там тогда салажонком зелѐным.
Я не был в Чечне, я в Афгане служил.
***
Уж двадцать лет, как нет войны,
Но мы еѐ не позабыли.
Не на осколках тишины,
Не в грохоте автомобиля.
Ведь был февраль, была граница,
Был вывод наших войск оттуда.
Такое не должно забыться,
Оно преследует повсюду.
Оно в душе у нас болит,
Горит и ноет, словно рана
Лекарством, водкой не залить
Нам пламени Афганистана.
Зачем всѐ было - вот вопрос,
Ответ куда-то затерялся…
Поднимем молча третий тост
За тех, кто там навек остался.
9
Памяти Алексея Свирчевского
Хоронили вчера парнишку - не вернулся с Афганистана.
Это, знаете, даже слишком, ведь ещѐ одного не стало.
Это, знаете, очень больно, когда в «цинке» приходят парни.
Ведь он был человек вольный, а вчера не пришѐл из армии.
Это, знаете, слишком горько, так стоять над могилой павших.
Всѐ вы знаете твѐрдо, только, не вернуть нам друзей наших.
Это горе не только мамы и жены его с маленьким сыном,
Ведь он был для них самым-самым: самым милым и самым любимым.
Это горе для нас так же, ведь мы тоже в Афгане служили.
Но ведь мы возвратились, как же быть такими, какими мы были?
Эта честь нам всего выше, это наше армейское братство,
Эта боль в сердце жаром пышет, так и тянет туда, драться
Против той ненавистной рожи, что в прицел сердце ловит наше.
Но ведь мы возвратились всѐ же. А его больше нет. Страшно...
Страшно думать об этом, только нам его надо будет помнить.
Ведь мы живы и нам горько, и от этого сердце стонет.
10
Афганская доля.
Мы ласки девичьей не знали,
И уст не касались уста.
Мы в каждом бою погибали,
Любимыми так и не став.
«Афганская» доля такая,
Собой закрывая страну,
Любовь и надежды теряя,
Мальчишки ушли на войну.
Под солнцем мы чѐрными стали,
Рука как подошва груба.
Блестят ордена и медали
И плавится цинк на гробах.
Взрослей за два года мы стали,
Нам многое служба дала...
Мы ласки девичьей не знали,
Она нас с тобой не нашла.
Мне снится Афган.
Мне снится Афган, те высокие скалы,
И лица друзей, что со мной шли в бою.
Мне снится Афган, по ночам вой шакала,
Сгоревший кишлак в том далѐком краю.
Мне снится Афган. Край безлесной пустыни,
Разрывы гранат, пулемѐта стрельба.
Палящее солнце вовек не остынет,
Такая, уж видно, братишка, судьба.
Мне снится Афган и друзей моих лица,
Подъѐм по тревоге сквозь дым и огонь.
Как хочется мне хоть на миг очутится
В палатке с друзьями. Но я стал другой…
11
Безжалостные 10 лет Афгана
Декабрь года семьдесят девятого
Морозным был, но это пустяки.
В Афганистан ввели войска в полпятого,
Что делать, повоюем, земляки!
За 10 лет в смертельной круговерти
В Афгане побывало пол страны.
Поверьте, не боялись парни смерти,
Своей великой Родины сыны!
Припев:
И ту войну мы нет, не проиграли,
Мы заплатили за неѐ сполна.
Мы пол Афгана честно прошагали,
И честно заслужили ордена.
Неумолимо наше время мчится,
И минуло с тех пор уж 35...
Но часто по ночам ещѐ нам снится,
Что нас туда забросили опять.
Схватив свой АКС, надев разгрузки,
Мы землякам на выручку спешим.
Ведь это было все у нас по-русски,
А значит, по велению души!
И нынче, своих павших поминая,
Мы вспоминаем молодость свою,
Как в 79-м, пыль глотая,
Мы с ними вместе шли в одном строю,
А через 10 лет февральским утром
Мы навсегда ушли с окрестных гор.
Мы поступали правильно и мудро,
И так же мы ведѐм себя с тех пор!
12
***
Повестку из военкомата
Тебе сегодня принесли.
Ну что ж, пойдѐм служить, ребята,
Оберегать покой земли.
Себя проверить повод ищешь?
С любовью смотришь в небеса?
Тогда тебе сюда, дружище,
Добро пожаловать в десант!
Припев:
А под тельняшкой сердце бьѐтся
У настоящего мужчины,
Ведь нас сломить не удаѐтся,
У нас на это есть причина:
Что наша честь всего нам выше,
И набекрень надет берет.
Десантник тот, кто этим дышит,
Других парней в десанте НЕТ!
Сто раз укладываешь купол,
Чтоб чисто совершить прыжок,
Чтоб в небе стропы ты не путал,
Ещѐ сто раз давай, дружок,
И шаг в распахнутое небо
Ты нынче сделал в первый раз.
И в том прыжке - и быль, и небыль,
И правда жизни без прикрас.
Припев: тот же
И ты берет наденешь гордо,
Пройдешь по плацу, шаг чеканя.
Служа в десанте - знаешь твѐрдо,
Тебя товарищ не обманет.
На нас тельняшки и береты,
Над нами - мирный небосвод,
На все вопросы есть ответы,
Десант тебя не подведѐт!
13
Письмо.
Письмо на тетрадном листке
Из школьной тетради, что в «клетку»,
Лежит у меня в вещмешке -
Мы ночью уходим в разведку.
Письмо, что написано мне
Рукою, до боли знакомой.
В ущелье, при полной луне
Далѐко - далѐко от дома,
Оно согревало в мороз,
Оно от жары сберегало,
В нѐм шелест российских берѐз,
Великих снегов покрывало.
Оно словно бронежилет,
Что сердце моѐ прикрывает.
Из дома вестей лучше нет,
И каждый солдат это знает.
Порою мне так тяжело,
И давит РД мне на плечи…
А дома – родное тепло,
И хлеб, что пекут в русской печи.
И я, не смотря ни на что,
Вернусь, хоть свистят порой пули,
К любимой и самой святой,
К моей постаревшей мамуле.
14
Сашка.
Самолѐт коснулся бетонки и побежал по ней вдоль стоявших по обе
стороны «МИГов». Жѐлтый цвет пустыни окончательно привѐл в
себя 150 человек, сидевших в салоне. «ТУ-134» вырулил к
небольшому зданию аэропорта и, вздрогнув, замер. Стояла
напряжѐнная тишина. Вдруг открылась дверь и загоревший капитан в
выгоревшей «песочке» с автоматом наперевес сказал: «Ну что
расселись? Выгружайся!».
Сашка внезапно внутренне задрожал. Он, вчерашний курсант
Ашхабадской «учебки», а ныне младший сержант Семенов
Александр Николаевич, прибыл для дальнейшего прохождения
службы в Афганистан. Он вспомнил слова старшины Болдырева: «Не
дрейфь, сынок, в Шинданде самое тихое место во всем Афгане. Так
что тебе ещѐ повезло».
Ребята медленно выходили по трапу на горячую землю. Вернее,
земли там не было, а был плотно спрессованный песок.
«Построились, построились — раздалось где-то рядом. Шагом
марш!».
Ребята, одетые по случаю отправки в парадную форму, нестройным
шагом побрели в сторону полукруглого здания, напоминающего
ангар. Внезапно из-за угла аэропорта вышла толпа «дембелей»,
ожидавших самолѐт. Увидев молодое пополнение, они неожиданно
быстро построились в колонну по четыре и строевым шагом чѐтко
пошли параллельно им. Когда обе колонны поравнялись, со стороны
«дембелей» полетели куски мыла, аксельбанты и выкрики:
«Вешайтесь, «духи»!
До этого самого момента Саня считал армию и службу в ней
священным долгом каждого советского человека. Ещѐ с гражданки он
помнил слова своего соседа, бывшего десантника, который как- то
сказал: «Тот не мужик, кто пороху и поту не нюхал и сапоги не
топтал». А здесь? Что это? Это кто — воины, выполнявшие свой
интернациональный долг, или шайка головорезов?
«Ну, да ладно, потом разберусь», — подумал Саня.
Их загнали в большую палатку, где было жарко и полно мух,
продержали часа полтора. Разобрались с документами, капитан с
тремя лейтенантами начал зачитывать фамилию и номер части, куда
должен проследовать курсант. Сашка ждал свою фамилию, и все же
она прозвучала как выстрел:
15
— Семенов!
— Я!
— Воинская часть №***•
— Иди сюда, пацан, — услышал Саня голос справа. Он посмотрел
туда и увидел крепкого, в ушитом по фигуре «х/б», сержанта. — Ты,
ты, да шмотки не забудь. Саня взял свой вещмешок, пожал руку
украинцу Коле Степаненко и пошѐл.
— Меня зовут Олег. И никаких «товарищ сержант», понял? —
обратился здоровяк.
— А чего ж не понять.
— Да ты борзый, «зѐма». Кстати, откуда родом?
— С Коми.
— А где это? — спросил Олег.
— На Севере, про Воркуту слыхал? — ответил Саня и понял, что его
«зѐм» здесь маловато, если и есть вообще.
— Ну, ладно, а я из Мордовии, знаешь, небось? Будешь служить в
гвардейском полку, каждый месяц рейды, засады, в общем, служба —
рай, ложись и умирай.
Саня вдруг спросил:
— А в отпуск когда пускают? — Олег рассмеялся:
— Один раз и навсегда, да и поедешь в цинковом «бушлате». Короче,
вешайся!
Всю дорогу до полка Саня молча смотрел из-за борта «Урала» на
кишлаки, на пацанов, которые что-то громко кричали на непонятном
гортанном языке, на женщин в парандже, на маленькие домики и
большие заборы - дувалы. Приехали быстро. Полк представлял собой
обнесѐнное саманным забором с колючей проволокой пространство,
словно лагерь для беженцев. Кругом палатки, единственным
деревянным зданием было здание штаба полка, да полковой клуб.
Олег толкнул Саню в бок локтѐм: «Когда будут распределять по
ротам, просись в 3 МСР, понял? Скажи, мол, что у тебя там
«земляк».
Так оно и получилось. «Ну, пацаны, пойдѐм, — сказал Олег, —
познакомлю вас с нашими ребятами».
Сашка и ещѐ двое – узбек Имамов и украинец Книжко пошли за
