Читаем Ветер летящей зари онлайн бесплатно

Ранним утром, когда нежный туман ещё окутывает дремлющую землю, странные люди, которых называют не от мира сего, стряхивают остатки сна неспешной прогулкой. Они выходят на берег реки или моря, и замирают, прислушиваясь к чему то, что растворено в начинающем розоветь воздухе…

Так рождаются стихи и сказки – слетают с пера, начинают свой путь к читателю…

Истории, рассказанные ветром летящей зари, и составили эту книгу

Живите и будьте счастливы. С уважением, автор.

Ну вот… А что, собственно вот? Ты раскрыл, правильнее открыл эту книгу. Что ты надеешься увидеть? Широко ли раскрыты твои глаза и отворено сердце – принять чужие жизнь и смерть? Надеешься услышать голос автора, что бы он тебя растрогал, повеселил. Увлёк рассказом своим прочь из этих серых будней, показал иную жизнь, которой стоит, а не можно жить? Впитать, проглотить, переварить не твою боль, не твою радость.

А может, ты другого пола и просто хотела немного увлажнить глаза, немного помечтать, немного совсем немного взлететь, оторваться от земли, обрести мир чудесный, полный света, любви и благородства… Хоть на миг ощутить себя не в четырёх углах, где само время истерто до дыр, а в мире, что всегда был в тебе, а сейчас сжался, отступил, но словно оазис посреди палящей пустыни, обещает надежду и утешение.

Впрочем, неважно, кто ты, мой читатель, да хоть гермафродит или андроген, если тебе по какой то причине захотелось прикоснуться к иному, смею ли я отказывать. Я, автор, книгу которого ты собрался читать, не исключая, что так сяк, мимоходом, между прочим, – например, убить время – ведь себя убить было гораздо проще, или позавтракать заодно с булочками и чаем, умер в этом тексте, и теперь, высосав твои жизненные соки, обрету жизнь, пусть призрачную, мимолётную, но жизнь.

Страшно? Интересно, что ты сейчас чувствуешь… Не думаю, что ты испугался. Бояться можно неведомого, непознанного. Здесь же лишь символы и ничего кроме символов. И конечно же, ты и не думаешь, что всего то несколько строчек увели тебя в глубь лабиринта. Ты всегда отличался здравомыслием, и, смотря фильмы жанра хоррор даже не хорохорился, и, даже не принимал – а может всё-таки? Страдания, кровь – всего лишь картинка на экране – нажал кнопку и история закончилась…

Но здесь ты просчитался, мой дорогой, мой мягкий, мой тёплый, мой живой дорогой друг. Ээ, не спеши, прислушайся к тому, что я сейчас скажу… Что бы ты ни сделал, как бы себя ни повёл – отбросишь в раздражении, пытаясь скрыть тень страха, бросишь с усмешкой, или гордо приступишь, игнорируя моё предупреждение, всё дальнейшее не важно.

Ты взял мою книгу, ты прочёл самое важное, теперь мы связаны, а то и скованы этими строками, этими символами, висящими в пустоте, именно по этой, пусть и шаткой лестнице я буду приходить к тебе. И, смею надеяться, ты уж не откажешь в небольшой просьбе – позволь выплести твои мысли из ковра твоей жизни, и соткать из них подобие одежды неприкаянному призраку.

И мы прогуляемся с тобой там, где все, начинаясь, умирает, и никогда никак не умрёт, где вечность и бесконечность, словно две змеи цепко держат друг друга, свиваясь в необозримое кольцо, там, где боль осыпается чёрной сажей, а радость искрится и благоухает дивный сад. Сад, где обитают грёзы, где слёзы радости и слёзы скорби падают в одну чашу, из которой никогда не отпить больше глотка – ибо чаша эта назначена всему человечеству, что было и будет, и есть, и, не обещаю, что ты вернешься именно тем, кем ты себя всегда видел во сне. Пусть я и часть твоего сна, но ты жив здесь, а я нет. И лист разделяет наши миры, и стоит закрыть томик – ты вернёшься к себе, в привычный и уютный мир, а я останусь там, по ту сторону… И всё же мы встретимся – ведь сны не принадлежат никому, кроме самих себя. Ну, так как? Не передумал? Не передумал… Ну что ж, тогда всего наилучшего.

Вы не представляете, как может утомить разнообразный труд. Да, да. Именно так и не иначе. И вот, я, человек, некогда полезный обществу в роли сантехника, подумал – я перелопатил столько дерьма, починил столько разной херни… Почему б не попытаться стать писателем? Пусть не инженером душ человеческих, не слесарем – впрочем, кто сказал нет, но хотя бы ассенизатором. Целый месяц я лелеял одну только мысль, не сходя с неё ни влево, ни вправо, старался не упустить, поворачивал то одним боком, то другим, и милосердное провидение послало мне сон.

Разлепив веки, но, однако, перейдя из одной ночи в другую, во тьме я услышал тихий голос. Такой тихий, что мне придётся сказать своими словами. Сегодня есть возможность каждому приобщиться писательскому мастерству, день открытых дверей. Если твоё желание ещё горячо, следуй за мной, главное не задавай много вопросов и никуда не сворачивай, особенно в Академии Писательских Наук, далее АПН, – важно сообщил он.

Ну что ж – раз назвался груздем, полезай в кузов, тем более, раз такую честь оказывают. Меньше, чем за мгновение мы добрались до места.

– Ну и? – поинтересовался проводник, в голосе отчётливо звучали нотки сарказма.

– Извиняюсь, привычка, – пожал я плечами.

Проводник тихо вздохнул, явно с намерением посеять чувство вины, и мы вышли из роскошного туалета. Где стояли унитазы из чистого золота, раковины из серебра, лилась розовая вода, покачивались карликовые пальмы в хрустальных кадках, тени играли в догонялки с солнечными зайчиками, и зеркало развлекалось, передразнивая случайных посетителей, вроде нас.

Оригинальненько – хмыкнул проводник и отбросил капюшон, явив непослушную чёлку, изумрудные глаза и лопоухие уши.

– Это, эта, если я правильно понимаю, ты Муза?

– Смотри, какой сообразительный – и часу не прошло, – что ещё? Чай, кофе, потанцуем?

– Ну, это всё потом, сейчас, как я понимаю, дела поважнее, – сказал я, и подумал – эх, не везёт, могли б и по красивше…

– По лицу встречают, по уму провожают – назидательно изрекла Муза, – благодари Небеса, что не совсем крокодил.

И мы тронулись в путь. Что бы посетить ту или иную студию, достаточно было крепко подумать.

Так мы оказались перед хайтечной дверью, на которой было написано – Просьба не шуметь. Муза аккуратно повернула ручку и мы вошли. В полумраке качалось пламя свечей. По углам таился мрак. Он тянул свои щупальца к танцующим огонькам, касался их, испуганно отдёргивал, снова подкрадывался… У стола сидел человек в старинном камзоле, вперив взгляд в потолок, словно подвесив на нём голову. В пальцах зажато гусиное перо, ещё несколько валялось на столе и на полу. Губы беззвучно шевелились. Неподалёку на кушетке кто-то спал, свернувшись калачиком и сладко причмокивая.

Муза недовольно поморщилась и, углядев розовую нежную пяточку, провела по ней несколько раз пером.

Нога задергалась. Муза продолжила истязание, несмотря на отчётливые всхлипывания под одеялом…

Наконец, калачик стремительно распрямился, мелькнула изящная ручка, но Муза оказалась проворнее – перо упало к остальным, а сама она приняла вид глубоко оскорбленной особы.

– А, что, что, случилось? – спросила, позёвывая, кудрявая, не менее изящно вылепленная головка.

Муза всем телом указала на меня.

– О да. Добро пожаловать. В сей миг, мы видим творческие муки известного пиита, мастера грёз, баловня судьбы, любимца муж… муз.

Оно и видно, сама дрыхнет, пока человек мучается – эка как бедолагу свело, так и не может взгляд из потолка вырвать, глубоко видать загнал…

Музы переглянулись, и не успел я поймать следующую мысль, каким то образом, непостижимым для меня способом, наконец, разлучили поэта с потолком, голова его при этом упала на грудь, а рука бешено понеслась по листу пергамента. Правильнее, свитку – каждый раз, когда строфа заканчивалась, пергамент двигался вперёд и замирал, давая возможность запечатлеться следующей, и так строфа за строфой пергамент заполнялся, а свиток прибавлял в толщине.

– Ну, всё. Теперь только чернила подливай и цилиндры меняй. Понеслась душа в Рай. Говорила ему, говорила – Я помню чудное мгновенье, передо мной явился ты. Как мимолётное – то есть мимо пролетающее, типа фанеры над Парижем, Как Гений – именно, чистой красоты. А, толку… Для него чистота в бане… А я ведь у самого Александра Сергеевича гостила – чай с сушками, вино кружками, от этого и конфет не дождёсся…

– От сладкого зубы портятся – брякнул я, не подумав о последствиях.

– Твой, что ли? Начинающий, небось?

Муза, покраснев, кивнула.

– Уморит он тебя, сразу видно – жмот почище моего. Небось, сон мой сладкий его чёрная длань оборвала? Уу, соцреалист. Надои, навоз, гайки, муфты, насос… Я вас любил, но не любили вы меня…

Кудряшка по-прежнему ещё что-то говорила, но я её мало слушал. Потому что Муза взяла цилиндр и вставила в устройство, напоминающее музыкальную шкатулку. Поэт, не останавливаясь, драл перьями пергамент, отшвыривая в сторону тупые или сломанные. Кудряшка полезла в шкаф, достала громадную бутыль и, дрожа от напряжения, начала наполнять чернильницу. Остатки сна коварно напомнили о себе, глазки на мгновение осоловели, и в это время бутыль выскользнув, ахнула на стол…

Таким образом, я и не смог просмотреть одно из стихотворений до конца… Помню, мелькание птиц, розовое небо, облака, словно иероглифы, ленивые волны, замершее время, стены и башни, покачивающиеся на прозрачном зеркале озёра, голоса, далёкая песня… И вдруг полосы, треск, вой.

– Ну, всё. Сеанс закончен, спасибо вам спасибо нам. Счастливо оставаться.

Муза сделала книксен, а я, как ни сдерживался, ухмыльнулся. Честно сказать, было с чего – густо фиолетовый поэт недоумевающе уставился на свиток, который так не остановился, и лужу, постепенно пергаментом осушаемую. Кудряшка, также вся в чернилах, но оттенком посветлее, небрежно отмахнулась и полезла под стол доставать бутыль. Как ни странно, чернильница уцелела.

– У вас тут все такие? – спросил я немного погодя.

– Для начинающих и похуже найдётся. Так что…

– Помалкиваю – заключил я, тем более что мы оказались у обычной двери, орбитой дерматином. Ни таблички, ни чего-то иного наши глаза не узрели, и поэтому мы смело вошли.

Внутри несколько человек занимались странными на первый взгляд действиями. Один бросал кости, и согласно очкам, выдвигал определённые ящики, доставал оттуда нечто, и бросал в большой котёл, подвешенный вместе с другими поменьше над громадным очагом. Время от времени он снимал пробу и тогда или блаженно улыбался или брезгливо морщился. Другой сидел с завязанными глазами и на ощупь хватал из большого таза ингредиенты и также отправлял их в свой котёл, стоящий в досягаемости руки. Иногда продукт летел мимо, но чаще попадал по назначению. Третий, бормоча что-то под нос, запускал руку в мешок, который дергался из стороны в сторону, и ловко припечатывая нечто текучее, и видимо, шустрое, нанизывал на крепкого вида длинный шнур, прижатый к полу одной ногой. Четвёртый складывал нечто вроде карточного домика. Вместо карт были непонятные предметы. Иные из них благоухали, другие сверкали, третьи сочились влагой, четвёртые дышали огнём, из некоторых вырывались порывы ветра и тогда сооружение зловеще покачивалось, грозя в любой момент развалиться.

Советую здесь усилить своё внимание, если оно вообще у вас, дорогой мой, имеется. Да. Здесь мы имеем работу над формой. Здесь слова заполняют форму. Идея обретает плоть.

–Хм, а как насчёт мыслей?

– Вот это – Муза показала на штуки, из которых дул ветер – есть мысли. Поэтому лишь настоящему мастеру удаётся заключить большое количество мыслей, обрамляя их словами. Многие варят похлёбки без сути, превосходные на вкус и, к, сожалению, не питательные, такой, как у вас говорят – фаст фуд. Иные возводят грандиозные сооружения, впечатляющие своими линиями, слиянием стилей, проникновением пошлого в высокое и, наоборот, здесь важно чувство вкуса и....

В этот момент карточный домик угрожающе покачнулся – видимо в предпоследний ярус зодчий попытался уложить количество мыслей, несовместимое с прочностью постройки. Слова в основании застонали, домик опасно накренился, какие то мгновения дрожал, а потом осыпался. Мы не стали смотреть, как творец рвёт на себе волосы, а его Муза вытирает ему сопли и гладит вздрагивающие плечи, не стали, ибо нас ждал сад Фантазий.

Об это был, наверное, самый прекрасный сад, из тех, что можно себе представить… Радужная, шелковистая трава, которая несла тебя в любой уголок, что ты мог вообразить. Деревья, скрывающиеся в приветливом небе, говорящие цветы и животные… Множество плодов покачивалось среди ветвей… Одно но – на недосягаемой высоте.

– Ну и? – ошалев от великолепия и чудес сада, выдавил я

– Волшебные плоды. Используются как питание муз, так и для кормления вдохновения. А вот, кстати, и оно.

Я покрутил головой по часовой стрелке, потом против, посмотрел вверх, посмотрел вниз и взгляд мой споткнулся об какую то невзрачную птичку-невеличку.

– Этот гадкий утёнок, ты хочешь сказать, это моё вдохновение? И что мне с ним делать? Смотреть или зажарить? Есть варианты?

Птичка презрительно посмотрела, причём как-то сверху вниз, и сказала – И с этим – здесь она ещё более возросла, а я умалился – мне работать? Увольте.

– С радостью, – воскликнул я – Как ни будь без пернатых.

– Помолчи бездарь! – явно теряя терпение, прошипела Муза. – Без вдохновения тексты твои будут пусты, слова мертвы, мысли ссохшиеся, как колбасная кожура. Каждый в академии, каждый при поступлении получает музу в помощницы и вдохновение для творческой жизни.

– Я хотел сказать – не в коня корм – искоса поглядывая на птичку, оборонялся я, но менее решительно.

– Так покорми – процедило Вдохновение – а то раскудахтался тут…

– Брейк, брейк. Мир, дрючьба, жувачка. – встала между нами Муза, – Так, садись и лети. Я лично проголодалась.

Ну что ж – на земле я бы такого сомнительного коня послал куда подальше, но раз жребий порешил так, надо пользоваться тем, что дают. Дают – лети, бьют – так беги, или просыпайся скорее.