Читаем Вдвойне робкий онлайн бесплатно

Кливленд.

Огайо.

Между устьем мутной, бурой от городских сбросов Кайахоги и терминалами порта, за бесконечными складскими пристройками, и днем-то редко кого встретишь, а теперь, когда дело шло к полуночи, и вовсе не было ни души. Кого понесет на свалку? Да, если смотреть только на озеро, картина, при надлежащей толике воображения, могла показаться даже романтичной: тьма скрадывала грязь неопрятно заваленной опустошенными упаковками и производственным мусором набережной; пакгаузы лишь темными тенями угадывались позади; а впереди, на том берегу реки, празднично светились вдалеке, будто рождественские игрушки да свечки на чужих елках, небоскребы центра и черная вода озера Эри неторопливо баюкала их, удваивая их заманчивое, но ничего не освещающее свечение.

И тем не менее мужчина и женщина приткнулись именно здесь. Людям среднего возраста, людям такого склада, как эти двое (привычно боящимся оказаться неинтересными и ненужными, не великого достатка, катастрофически не уверенными в себе и все же, несмотря на это, нуждающимся друг в друге), все равно, где приткнуться. Не на танцплощадку же им идти, и не в ночной же бар, и не номер же в мотеле снимать сразу…

Для всех подобных поступков нужно быть совсем иными. Совсем.

Они остановили машину у самого края набережной и не смотрели по сторонам. Только друг на друга.

Женщина чувствовала себя счастливой. Достаточно было просто посмотреть в ее глаза, чтобы убедиться в этом. Просто послушать, как она говорит и как молчит. Она тревожилась, она стеснялась, робела, она то и дело некрасиво облизывала узкие, совсем не привлекательные губы; но ее маленькие глаза сверкали, как, верно, не сверкали уж много-много лет.

И еще она была очень благодарна мужчине, сидящему напротив нее на сиденье маленького автомобиля. Она не говорила этого вслух; об этом нелепо, бессмысленно говорить, об этом не принято говорить. Иногда женщине думалось, что теперь это не принято и чувствовать; подобные переживания в нынешнем высушенном, жестком, механическом мире нелепы не менее, чем слова о них. Последний парень, с которым она пыталась подружиться — сколько же лет прошло, боже? пять? или даже семь? — буквально убил ее, когда, едва они впервые зашли поужинать вдвоем — а ведь ни о любви, ни даже о взаимном желании не было сказано ни слова еще! — коротенько и доверительно побеседовав с барменом, охнул и, ухватив ее за локоть, потащил обратно на улицу: «Пошли отсюда к дьяволу, тут страшно дорогие презервативы…» Она убежала тогда от этого скота и плакала до утра… А этот — этот читал ей стихи.

Виа Гранде, Виа Кроче, Виа Кастельфранко… Вот мы и перед вратами герцогского замка…

И смерти черные крыла не заслонят мне очи. Какой она тогда была — я не забуду, отче…

Нет, не забуду, думал мужчина. У него было так тяжко на душе, что он едва сдерживал крик. Ему хотелось уйти. Нет, убежать. Но он не мог. Бежать было некуда.

От себя не убежишь.

— Мне так трудно в это поверить, — произнесла женщина и, на миг вскинув на мужчину глаза, беззащитно улыбнулась.

Он ласково улыбнулся в ответ.

— Правда? А я верю в перемены. Верю, что, как бы ни было худо, все может измениться к лучшему.

— В глубине души я тоже как бы в это верю, — она нервно вцепилась в висевшую у нее на шее дешевую безделушку-амулетик и принялась вертеть его в холодных, коротких, влажных от волнения пальцах, — но… честно говоря, я была почему-то уверена, что как только ты увидишь меня, так тебе сразу расхочется иметь со мною дело.

— Почему? — мягко спросил он, сверху вниз глядя ей в лицо.

— Н-ну… — она нерешительно пожала плечами. — Потому, что я… не стройная.

— В старину, — еще мягче произнес он и снова чуть улыбнулся, — говорили: каждому писателю господь создал своего читателя, а каждому читателю — своего писателя. Так и тут. Каждому мужчине своя женщина, каждой женщине — свой мужчина. Ты не знаешь разве, что многим мужчинам нравятся полные девушки?

И это ведь правда, подумал он. Посмотрел на отвислую грудь сидящей перед ним женщины, на ее бесформенные колени, на задрапированный нарочито широким платьем, но отчетливо угадываемый дряблый, свалившийся на бедра живот. Даже очень полные, подумал он. Но ведь бывают мужчины, которым действительно нравятся даже очень полные. В этом же нет греха. И мне действительно нравились бы… Она хорошая. Она правда хорошая.

Я не забуду, отче, повторил он про себя.

Ты такой нежный… — прошептала она.

Я бы таким и был, подумал он. То есть я и сейчас нежный, но… Если бы все было так, как у всех, я был бы очень нежный. Такой, как ей видится. И она полюбила бы меня, и те, что были до нее, тоже… Они все были бы мои, и я бы любил их; или, может, какую-то одну из них, самую добрую и замечательную, и мы были бы счастливы… у нас было бы много детей. Я был бы добрым, чутким, отзывчивым… У нас была бы замечательная семья.

И мне говорили бы: «папа».

Дети выбегали бы мне навстречу, когда я приходил бы домой, и радостно кричали: «Папа!» И рассказывали бы мне, что успели натворить за день. А жена встречала бы меня — преданная, радушная, заждавшаяся — и сажала бы за стол есть только что приготовленный яблочный пирог.

А потом мы шли бы в постель.

Я бы знал, что делают мужчина и женщина в постели.

Нам было бы хорошо.

Ему хотелось плакать. Женщина, сидевшая напротив него и теребившая полужес-тяной, полу серебряный листочек на цепочке, и не подозревала, что ему сейчас куда тяжелее, чем ей.

Ей казалось, он сильный, опытный и бережный.

— Я не хочу тебя лишний раз поранить, — честно сказал он, — Очень боюсь доставить лишнюю боль.

— Спасибо, — ответила она, ничего не понимая, но думая, что понимает все. — Знаешь, это хорошо, что ты меня уговорил. Я сама бы так и продолжала бы вечно. Письма, письма…

— Я сразу понял по тому, как ты пишешь, что нам имеет смысл встретиться по-настоящему, — сказал он. — Ты… У тебя есть душа.

Она благодарно улыбнулась. Чуть коснулась его руки кончиками пальцев — и сразу отдернула их, будто боясь обжечься. Будто уже и впрямь обожглась.

— У нас с тобой сразу появилось, о чем говорить… сразу какая-то связь установилась, правда?

— Правда, — потупясь, призналась она.

— Это очень редко бывает. Такая близость.

— Большинство мужчин не считает, что это нужно…

— Большинство мужчин даже не подозревают, чего лишены. Что теряют.

Она помедлила.

— Знаешь, я так и не могу поверить.

— Во что?

— Даже не знаю… Что мы вот так сидим рядом и видим друг друга… не за компьютером, каждый сам по себе а рядом… живые. Три месяца переписки… Я думала, это будет вечно.

— Я знал, что это кончится, — сказал он и сам вздрогнул от неожиданной двусмысленности собственной фразы.

Впрочем, эта двусмысленность была понятна лишь ему.

Женщина доигралась-таки: что-то случилось с замком цепочки, и жестяной листок едва не упал к ней на колени; она едва успела поймать его в ладонь, горестно вскрикнув:

— Ой!

— Дай я тебе помогу, — сказал мужчина и наклонился к женщине. Она закрыла глаза, уже понимая, что сейчас произойдет. Изо рта мужчины неприятно пахнуло словно бы чем-то совсем неживым, какой-то химией. Но женщине было уже все равно, она решилась. Он взялся за цепочку обеими руками, для этого ему пришлось одной рукой обнять женщину за шею, под жидкой паклей ее волос.

— Это подарок сестры… — забормотала женщина беспомощно. Если продолжать говорить, то все еще как бы продолжалось просто знакомство, разговор, вроде долгого письма он-лайн… — На счастье. Казалось бы, куда вульгарнее, просто листок клевера… Но мне нравится.

— Он прелесть… — тихо сказал мужчина.

— Спасибо, — пролепетала женщина, не открывая глаз.

Между их губами было теперь не более двух дюймов. Но мужчина медлил, он никак не мог решиться. Ему было жалко ее. Она была такая хорошая.

Мы сейчас стали бы целоваться, а потом поехали ко мне или к ней, и нам было бы хорошо, думал он. И у нас было бы много детей.

Я не забуду, отче…

Он наклонился и коснулся губами ее губ.

Женщина не целовалась уже много лет. Нельзя сказать, что это прикосновение сразу доставило ей удовольствие. Но она хотела доставить удовольствие мужчине — и скорее поэтому, а не но собственной страсти, чуть застонала и раскрыла рот пошире. Она хотела быть ему приятной. Очень хотела. Он не привлекал ее физически — впрочем, ее давно уже никто не привлекал физически, потому что физически она сама себе была отвратительна; но она не представляла, как жить дальше, если он после сегодняшней встречи больше не захочет с нею видеться. Она была готова на все.

Так ей казалось.

Она совсем не была готова к тому, что в рот ей вместо языка мужчины, ожидаемого со смутным чувством брезгливости и вожделения, вдруг потечет густая, обжигающая, словно кислота, жидкость.

Женщина забилась, попыталась крикнуть. В этом крике, даже если бы ей удалось продавить воздух сквозь гортань, не было бы уже ни тени сексуального. Но опаляющая клейкая масса уже забила ей горло, трахею, едкой топленой смолой хлынула в легкие… Несколько невыносимо долгих и мучительных мгновений женщине казалось, что в груди у нее развели костер. Глаза ее выпучились и полезли из орбит, но она успела увидеть совсем близко от себя глаза мужчины.

Она успела увидеть, что в них блестят слезы.

Потом дикая боль внутри погасила все иные ощущения и впечатления. Только пламя, только раскаленное варево, расплавленный гудрон, затекающий все глубже, заполняющий ее всю, надувающий ее неказистое тело, как автомобильную шину.

Мгновением позже шина лопнула.

…Патрульные заметили одиноко приткнувшуюся за складами машину в семь двадцать утра. Машина казалась брошенной, но кто же за просто так бросит машину? Неуютное место выбрали голубки, чтоб потрахаться, с пониманием отметил про себя Джерри Коэн, выходя из патрульного автомобиля. Такой вариант напрашивался, но тут, в этих гиблых местах близ грузового порта, могло случиться и что-нибудь менее жизнеутверждающее. Джерри Коэн, полисмен со стажем, и это тоже знал прекрасно. Во всяком случае, приближался к тихой машине он неторопливо, вразвалочку, и был очень собран. На всякий случай он расстегнул кобуру.

Осеннее яркое солнце почти не грело. Сверкания много, а толку чуть. На озере перекликались буксиры. Здесь была пустыня. Помойка. В сущности, помойка. Только совершенно безумные люди могли выбрать это место для лирики. Впрочем, думал Джерри Коэн, в стране Бога и моей нет такого закона, который запрещал бы заниматься любовью на свалках, помойках и в прочих неаппетитных местах. Кажется, даже в морге можно. А нынешняя молодежь, так ему казалось подчас, предпочитает иногда морг мотелю. Веселее. Обожрались свободой, к двадцати годам все уже кажется пресным; изюминки хочется. Как это тинэйджеры поют? «Мы лежим с тобой в гробу — я тебя там…» М-да.

Стекла машины запотели, и сквозь них сейчас ни черта не было видно. Видно, давно стоит. Ишь, надышали, подумал Коэн и кончиком резиновой дубинки аккуратно постучал в окошко со стороны водителя.

— Кукареку! — громко сказал он. — Детки, в школу собирайтесь, петушок пропел давно!

Машина осталась безмолвной.

Коэн покусал губу. Оглянулся на напарника — тот внимательно следил за происходящим из-за руля патрульного автомобиля, остановленного в десятке ярдов поодаль. Коэн кивнул напарнику и резко открыл дверь запотевшего автомобиля.

Ему стало худо, и ноги сделались будто ватные. Он едва не сел на асфальт.

— Мама родная… — пробормотал он, оторопело пятясь, и начал икать.

Часом позже здесь все изменилось. Свалка, конечно, осталась свалкой, как и была; и так же перекликались ярко раскрашенные буксиры в порту; и отражения небоскребов центра по-прежнему колыхались на замусоренной воде, то вытягиваясь, то вновь сокращаясь, как некие чудовищные мышцы, никак не могущие завершить гимнастику, — это все были слишком большие, слишком важные объекты по сравнению с еще одной смертью: свалка, порт, деловой центр… Но желтая ограничительная лента, перегородившая доступ к месту, где продолжала скучать бесприютная машина, была уже натянута со всех сторон; жуткое, прокисшее содержимое этой машины с великими трудами уже извлекли из салона и упаковали в пластиковый мешок для трупов, а кругом, вблизи и вдали, сновали, суетились, трудились люди, которым по роду их деятельности даже при виде того, что патрульный обнаружил на переднем сиденье, полагается икать лишь украдкой.

— Здесь отпечатки взяли?

— Здесь не было отпечатков. Только с ее стороны.

— Норман, глянь сюда!

— Я пойду еще разок пройдусь по складам. Должна же была здесь ночью быть хоть какая-то охрана. Может, кто-то что-то заметил…

— Ральф, вы вызвали агентов ФБР?

Молдер приподнял желтую ленту. Скалли, чуть пригнувшись, поднырнула под нее, затем прошел он.

— Офицер! — позвала Скалли. Торопливо проходивший мимо человек с какими-то бумагами в пухлой короткопалой руке обернулся.

— Да? Что вам? Сюда проход закрыт!

Молдер молча показал жетон, а уж потом проговорил:

— Агент Молдер, агент Скалли, ФБР.

Пожилой, коренастый и грузный офицер в штатском улыбнулся и, переложив бумаги в левую руку, протянул правую Молдеру.

— Вот и отлично. Мы вас ждем. Детектив Кросс, полицейское управление Кливленда.

Они обменялись рукопожатием.

— Глэдис Спаркс, наш офицер по связям с общественностью, сочла, что это скорее по вашей части. Честно говоря, я с ней вполне согласен.

Скалли поджала губы. Такое им с Молдером приходилось слышать довольно часто. И, как правило, за этим не стояло ничего, кроме стремления переложить ответственность. Местные власти либо смотрели на них волками, потому что не хотели, чтобы люди из столицы слишком уж углублялись в местные дела, либо, напротив, старались спрятаться за широкими спинами федеральных служащих и свалить на центр наклевывающуюся неудачу. С нормальным отношением встречаться доводилось крайне редко. Обычно — либо та, либо другая крайность. Тут, судя по началу, ожидался второй вариант.

— И что у вас такое? — сухо спросила она.

Кросс перестал улыбаться, почувствовав в ее голосе холодок.

— Труп женщины в машине. Машина здесь, скорее всего, еще с вечера, но во всяком случае, не с раннего вечера. В девятнадцать здесь разгружали прибывший транспорт из Толидо — грузчики клянутся, что набережная еще была пуста.

— Время смерти установлено?

Кросс глянул на нее странно.

— Время смерти по состоянию трупа установить очень трудно… собственно, вы сейчас увидите. Это хорошо, что вы приехали так быстро, труп еще не увезли. Идемте.

Могли бы научиться устанавливать время смерти по состоянию трупа, сварливо подумала Скалли, но сдержалась.