Читаем Прелести онлайн бесплатно

Обезьянка играет пальчиками. Обезьянка танцует. Уступая напору танца, под ударами её ног изгибается время и пространство видимого и абсурдно-реального мира. Её танец завораживает. Её смех притягивает. Её гримасы отталкивают.

Год Чёрной Обезьяны — Високосный год. Все устрашающие катаклизмы и грандиозные потрясения зарождаются именно в этот промежуток несуществующего времени. Не верьте тому, кто станет оспаривать факт исключительности года Обезьяны. Да, да, разумеется, величайшие войны и знаменитые природные, общественные или личностные волнения случались в другие моменты истории, но затевались они именно в период царствования этого божества.

Обезьянка флиртует. Обезьянка развлекается.

— Скажи, дорогуша, как называется твой танец?

В ответ она смеётся, показывает белые зубы, вертится на месте:

— Правда, он прекрасен?

И заливается звонким, обезоруживающим смехом.

— Скажи, кто твои предки, Обезьянка? От кого ты произошла?

— Конечно от человека!

Трижды переворачивается в гробу чудак Дарвин. Парадоксы непарадоксального бытия — укол псевдонауке.

Я родился в год Чёрной Обезьяны и танцую безумный, аритмичный танец вместе с ней. Тра — та — та — та — та…

Обезьянка играет пальчиками. Обезьянка царствует.

1992 год. Конец марта.

Я спрыгнул с верхней полки, вышел из купе и уставился в окно. Солнце пыталось обогнать вагон. Облака безнадёжно отставали. К поезду стремительно приближался славный город Екатеринбург. Через открытую дверь купе было слышно, как Марина терпеливо объясняет дочери содержание книжки. Детская сказка вызывала у ребёнка нагромождение нелепых, на взгляд взрослого человека, вопросов. Причём вопросы эти рождали соответствующие ответы, и создавалось впечатление, что ребёнок играет сам с собой, складывая из виртуальных кубиков условно-прозрачные замки. Я улыбнулся Марине, накинул на плечи куртку и направился к выходу.

Город своим перроном почти поравнялся с поездом. Я сделал шаг и внезапно шестым, девятым, семнадцатым чувством уловил значимость события, которое непременно должно было произойти в следующий момент. Даже живот скрутило. Даже ноги стали ватными.

Я сделал ещё шаг и увидел идущего навстречу мужчину со стаканом чая в стандартном подстаканнике в руке. Ещё шаг — пакетик начинает окрашивать в знакомый цвет жидкость, поезд медленно останавливается, расстояние между нами сокращается. Ещё шаг — мужчина поднимает глаза, и в этот миг стакан с глухим треском лопается. Вода, осколки стекла и следом подстаканник медленно, медленно, медленно летят на пол. Срабатывает реакция — я отскакиваю, и мы долго глядим друг на друга. Время останавливается. У мужчины коричневые глаза, о таких людях обычно говорят — кареглазые. Я совершенно уверен, что уже видел эти глаза, они мне хорошо знакомы. Но где и когда?

Всё это длится несколько секунд, и через минуту я, наконец, дышу относительно свежим воздухом вокзала Екатеринбурга. Инстинкт — так объяснили бы учёные то, что только что испытал, выходя из купе. Многие животные чувствуют приближение опасности или встречу с неординарным событием. Некоторые люди тоже. Причём, как правило, увязывается подобное «безобразие» с уровнем цивилизованности данного субъекта. А что, в таком случае, есть — ци-ви-ли-за-ция? Нет, ребята, это не инстинкт.

Размышляя подобным образом, я пинал мокрый мартовский снег и следил за медленно падающим вниз солнцем. Светило из последних сил старалось ухватиться пальцами за непослушные облака, но было понятно, что оно не удержится и в очередной раз иммигрирует на обратную сторону своего любимого спутника.

— Пожалуй, в Америку, — подумалось вслух.

— Пожалуй, — раздалось за спиной. — Что, завидно?

Я развернулся на сто восемьдесят градусов, лицом к незнакомцу. В том, что это был тот самый, я не сомневался ни на отрезок секунды. Он, глядя мимо меня, продолжал провожать глазами огненный красный шар.

— Что?

— Что, что? — переспросил мужчина.

— Завидовать чему?

В ответ он только пожал плечами. Удивительно, но глаза, которые я запомнил как карие, теперь были совсем другого цвета. Серые или даже голубые, как у сиамского кота, с красными точками заката в зрачках.

— Я вас нигде раньше не видел?

— А может быть там? — он засмеялся и кивнул головой исчезающему за горизонтом огромному блину.

— А-а-а… — «естественно» согласился я. — Тогда, конечно, вспомнил.

— Замечательно, — усмехнулся сине-кареглазый. — В Москву двигаетесь, юноша?

— Пока да.

— Я сойду раньше, — и просто протянул ладонь. — Александр. Если будет скучно, заходи, поговорим.

— Если честно, особого желания нет, — «вежливо» ответил рукопожатием. — Меня Андреем зовут. Чего это у тебя гранёные стаканы в руках лопаются? Не каждый день такое увидишь.

— Правильно мыслишь, в нужную сторону, — довольно странно объяснил он и в упор посмотрел, точно гири швырнул. Я выдержал взгляд, и гири отлетели в сторону поезда.

В составе меняли электровоз. Поезд дёргался, и мужики в грязных оранжевых спецовках цепляли шланги, закачивая воду.

На сколько же лет он меня старше? Лет на пятнадцать, наверное. Мне двадцать четыре, а ему где-то под сорок, хотя седина в волосах — белый пух в крыле ворона.

— Один едешь? — Александр играл продетой сквозь пальцы цепочкой из белого металла. — Девушка и ребёнок не с тобой?

— Не со мной. Марина домой возвращается. Дочку к какой-то бабке-знахарке в Сибирь возила. Девочка не видит, вот она и пыталась вылечить её «нетрадиционным» методом.

— За деньги?

— Да Бог их знает. Скорее всего. Факт, что результата никакого. Старушка, правда, наказала по лету ещё приезжать — «долечит».

— А ребёнку сколько лет?

— Лет шесть — семь.

— С рождения не видит?

— Вроде нет. Как Марина рассказывает, в два года чего-то или кого-то испугалась, а до этого, мол, всё было в порядке. Вот …

Я огляделся. На город медленно, словно на гигантском парашюте, спускались сумерки. Загорались, кое-где уцелевшие, привокзальные фонари. Суетливые пассажиры, точно муравьи вдали от родного муравейника, в спешке разыскивали вовсе не нужные им поезда. Молодая женщина — проводник нашего вагона, вальяжно куря заморскую сигарету, поправляла белокурые волосы и изображала деловую озабоченность. Мы одновременно посмотрели в её сторону и растворились в струе вязкого сигаретного дыма. Мне она чем-то нравилась. Мне вообще нравились женщины с нетипичным выражением лица.

— Как тебе наша хозяйка? — нарочно громко поинтересовался Александр.

— Она мне чай не дала, — так же громко ответил я.

— А мне дала.

— Везёт, — и театрально вздохнул. Женщина состроила серьёзное лицо:

— Зайди, тебе тоже дам.

— Дашь? Зайду.

Пока я отсутствовал, в купе не произошло ничего нового, за исключением начала очередной части сериала-разговора на «созидательно-философские» темы. Суть их сводилась к следующему:

Четвёртый мой попутчик — Юрий Николаевич Пушкин, однофамилец великого русского поэта — всю свою сознательную жизнь проработал в одном из колхозов Дальнего Востока. Год назад взял в аренду восемьдесят гектаров земли и занимался бы её возделыванием на благо себе и сельскому хозяйству в целом, но какой-то вредитель внушил ему мысль, что талант к фермерству не единственный дар Юрия Николаевича. Вот тут-то всё и началось… Пушкин вдруг «осознал» себя ни больше, ни меньше, а именно — Избранником Божьим с выдающимися экстрасенсорными способностями. Не долго думая, он выдумал псевдоним — «Белый», забросил сельское хозяйство и «ушёл в народ», ёк…

В настоящее время Пушкин-Белый объяснял Марине в чём суть и различия ведущих направлений то ли паро-, то ли психо-, какой-то матери, терапии.

— Эта целительница, у которой вы лечились, является чёрным магом. Она забирает энергию. Я белый маг. Я энергию даю. Ваше счастье, что встретили именно меня. Те, к кому Вы до сих пор обращались, могли проникнуть только в первый слой тонких полевых структур. Поэтому лечение не приносило видимых результатов, — и далее в том же духе…

Марина слушала «экстрасенса» и молча гладила Ирочку по голове. Ребёнок вглядывался пустыми глазёнками в величие проплывавшего мимо неё чужого времени. Времени, которое ассоциируется у нас, прежде всего, со сменой дня и ночи, сменой красок времён года — элементами, составляющими в жизни большинства людей само понятие времени и которые напрочь отсутствовали в жизни этой девчушки. Ирина полулежала возле матери и совсем не обращала внимания на уверенные доводы новоиспечённого целителя.

— Главная беда в том, что я не могу убедить людей верить мне, — продолжал Пушкин-Белый. — Порой мне просто не хватает слов. Вижу, что могу помочь, но как донести это до остальных? Люди в массе своей невежественны, многие боятся лечиться, обзывают колдуном. Многие смеются и не понимают, что я вижу гораздо дальше, чем они, гораздо глубже…

— А ты поглядел бы лучше в окно!..

Стоп. В этом месте я собирался зевнуть, но так и остался сидеть с открытым ртом. «Разумеется», в дверях появился мой новый знакомый. И это именно он, самым наглым образом, перебив Пушкина, заставил невольно действительно поглядеть в сторону окна. Впоследствии я вообще забыл про зевоту. Какая уж тут зевота… Сразу и не перескажешь всего того, что произнес вошедший. Заумно больно. Наслушаешься в этих поездах, блин, всякого…

— Погляди в окно, — Александр опёрся плечом о дверной косяк, — погляди, погляди. Даже твоё отражение пытается предстать истиной в конечной инстанции. Ты настолько уверен в правоте своих слов, что не можешь допустить мысли о каких-нибудь, пусть даже мелких, ошибках. В погоне за вечным ты не замечаешь обыденного, и, тем более, не замечаешь, что за спиной остаётся пустота, а это уже трагедия, — он немного смягчил голос. — Ты разбираешься в устройстве двигателя внутреннего сгорания?

— Да, в общем-то, разбираюсь, — промямлил опешивший фермер-экстрасенс.

— Вот как только начнёшь объяснять его устройство, люди проникнутся к тебе доверием, и все проблемы отпадут сами собой. Уловил мою мысль? — и, не дав Пушкину ответить, повернулся к Марине:

— Я к Андрюхе в гости. Мы с ним давние товарищи…

В продолжение этой сцены меня больше интересовало не то, что плел этот мужик (плёл он, разумеется, чушь кошачью), интересно было поведение Ирочки. Ребёнок смотрел на вошедшего, будто видел его. Не просто в его сторону, а именно на Александра. Гость, между тем, присел рядом с фермером-экстрасенсом, а когда тот, сконфуженно закашлявшись, ушел в тамбур «покурить», бесцеремонно занял освободившееся место и повернулся к девочке. Ирина продолжала глазами следовать за всеми его передвижениями.

— Ну и как этого цыплёнка зовут?

— Я не цыплёнок, меня Ирой зовут. А тебя?

— Меня? Меня… — Александр состроил рожу и посмотрел в потолок. — Меня, пожалуй, Сашей.

— Дядей Сашей, — на ухо дочке прошептала Марина.

— Ага, ещё дедом назовите, — гость покачал головой, — я же сказал, меня зовут Сашей. Если хотите, Александром.

— Ага, вы его ещё дедом назовите, — повторила Ирина. — Саша, так Саша.

— Я чувствую, мы с тобой найдём общий язык, — усмехнулся тот.

— Что найдём?

— Я в смысле, про взаимопонимание. Люди ведь так редко до конца понимают друг друга. Им кажется, что, вроде, всё яснее ясного, всё проще простого, а на самом деле…

— А на самом деле?

— А на самом деле всё не так, — теперь Александр рассмеялся. — На самом деле всё яснее ясного и проще простого. Вот такие дела. Ну-ка давай немного поработаем, — он вдруг протянул руку и закрыл ребёнку глаза. Затем отвел ладонь примерно на тридцать сантиметров в сторону и, точно маятником, провёл рукой влево-вправо. Ирина также, не открывая глаз, поворачивала голову влево вправо, вслед за рукой мужчины.

— Теперь попробуем по-другому, — Александр осторожно ладонью открыл глаза девочке и, вновь отодвинув на тридцать сантиметров, поднял и опустил руку вверх-вниз, вверх-вниз. Ребёнок повторил головой все движения. Я в это время наблюдал, как Марина ошалело следит за всеми манипуляциями. Появившийся в дверном проёме фермер-экстрасенс тоже замер и, не моргая, торчал в проходе.

Александр в третий раз приложил ладонь к глазам Ирочки и, подержав немного, убрал её.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук… Колёса отплясывали по рельсам, и эта дробь разбавляла тишину болтавшейся в петле паузы.

— Вы… Вы врач, Александр? — первой прервала молчание Марина.

— Я? Нет, что Вы, — поднял и опустил брови тот, — я бы никогда не взвалил на себя подобную ответственность — лечить людей.

— Но тогда… Тогда как?.. — Марина, не договорив, повернулась к дочери и недоверчиво перевела взгляд с неё на гостя. — Не понимаю…

— По-видимому, её карма не… — начал было из дверей Пушкин-Белый, но Александр не дал докончить мысль:

— А ты что, уже накурился? Так быстро? Тогда ложись, наверное, спать, — и, усмехнувшись, вновь обратился к Марине. — Ох уж мне эти экстрасенсы. У них на любой вопрос ответ готов. Всю жизнь по полочкам разложили, никаких белых пятен. Скучные ребята. Одним словом — экстрасенсы, — гость на секунду повернулся к чёрной пропасти окна, в которой растворялись летящие навстречу скорому поезду заблудившиеся огни. — Я вижу, ребенок засыпает. Укладывайтесь, Марина. Мы с Андреем выйдем ненадолго, — и словно предвосхищая вопрос, сразу ответил: — А на тему, которая вас интересует, поговорим позже. Хорошо?

В коридоре никого не было. В начале вагона нарисовалась проводница, взглянула на нас томно и, кокетливо развернувшись, скрылась в своём служебном помещении.

— Горазд ты, однако, фокусы показывать, — я проводил взглядом женщину и остановился рядом с Александром. — Честно говоря, даже не по себе стало.

— Фокусы? — «не понял» он. — Ты о чём?

— Ну… О чём? Об этом вот, — поводил руками, имитируя движения, которые только что производил мой собеседник. — Только не говори, что девчонка действительно видела тебя.

— А как ты это объясняешь?

Я объяснить и не пытался. Я, чёрт побери, наоборот, хотел услышать объяснения.

— Не знаю, — и честно пожал плечами. — Может быть… Хотя, если она действительно болеет с детства…

— А с чего ты взял, что она болеет? — Александр прервал моё «быканье-мыканье», но своим вопросом озадачил ещё больше.

— Не понял. А что, разве нет?

— Мы, кажется, говорим о разном. К тому же, многое девчонка видит даже лучше, чем ты. — Мне показалось, он усмехается.

— Бр-р-р… Опять ничего не понял. Расшифруй.