Читаем Целебный яд онлайн бесплатно

Целебное свойство хинной коры было давно известно южноамериканским индейцам. Драгоценная хинная кора еще в середине XVII века была привезена в Европу. Полученный из нее порошок получил название „иезуитского“ или „порошка графини“.

Однако вывоз хинного дерева из родных Анд, где и до настоящего времени оно растет в диком состоянии, был запрещен перуанским правительством под страхом смертной казни.

Немало смелых людей пыталось „похитить“ семена или побеги хинного дерева в Перу и Боливии для его искусственного разведения в Индонезийском архипелаге, климатические и географические условия которого почти такие же, как в Андах. Известны имена индейца Мануэля, англичанина Чарльза Леджера и немца Карла Юстуса Хасскарла.

В основу романа „Целебный яд“ легли действительные приключения естествоиспытателя Карла Хасскарла, одного из тех, кто рисковал своей жизнью, чтобы дать людям благодатные дары хинного дерева.

Благодаря похищению хинного дерева в середине прошлого столетия медицина получила в свое распоряжение мощное средство для борьбы со страшным бичом человечества — малярией.

В эпоху капитализма добыча хинной коры на острове Яве, новой родине этого чудодейственного дерева, превратилась в неисчерпаемый источник огромных прибылей и в то же время в средство еще большей эксплуатации колониальных народов.

В нашем романе мы хотим познакомить читателя с делом скромного ученого и путешественника, трудившегося над улучшением условий человеческой жизни. Наряду с историческими лицами: Хасскарлом, профессором Гольдфусом, ван Потеном, ван Снуттеном и другими, в романе фигурируют и вымышленные герои, как например: Анита, матрос Иоганн, юный индеец Пепе, маленькая Пала и другие.

Мы не ставили себе задачу написать биографию Карла Хасскарла, нам хотелось только написать роман об отдельных этапах борьбы, которая велась в прошлом за овладение хинным деревом.

От авторов

Посещение ботанического сада

Лучи июльского солнца, отражаясь в окнах зданий и на готических кровлях, скользили по тихим водам Фульды. Бесчисленная мошкара роилась над рекой; стрекозы стремительно спускались к зеркальной поверхности воды, садились на распустившиеся водяные лилии и опять взлетали на ветви ближайших деревьев.

На берегу играли дети. Они гонялись друг за другом, громко кричали, то и дело плескаясь в воде.

Из расположенных неподалеку фабрик доносились удары молотов и шум машин. Эти звуки сливались с звонкими детскими голосами.

Город Кассель вписывал в свою летопись еще один обыкновенный летний день…

На часах городской башни пробило четыре. По одной из круто спускающихся к реке улиц шли двое. Пожилой человек вел за руку белокурого мальчика лет двенадцати, высокого роста, с нежными чертами лица. Под крутым лбом светилась пара живых голубых глаз, живым любопытством оглядывающих все вокруг.

Отец и сын…

Судя по скромной одежде, деньги не были завсегдатаями в их доме. Они шли медленно и оживленно разговаривали. Беспрестанные вопросы, задаваемые сыном, утомляли отца. Мальчик спрашивал обо всем окружающем, а отец терпеливо отвечал, делясь опытом своих пятидесяти лет.

Так оба они незаметно дошли до того места, где когда-то возвышалась высокая городская стена, отделявшая старую часть города от домов новых переселенцев.

Горный инспектор Хасскарл любил останавливаться на этом месте. Сейчас, держа за руку сына, он начал что-то с увлечением говорить, указывая ему на старый город. Рассказывал он о памятном 1688 годе, о строгости местного феодала ландграфа Карла, об измученных беженцах и переселенцах из Франции, жертвах жестокой инквизиции, о тяжелых годах реформации. В словах отца чувствовалось сострадание к этим людям, изгнанным из своей родины религиозным фанатизмом тогдашних владетелей. Из Франции они захватили с собой только два сокровища, отнять которые никто у них не мог: гордость и свободолюбие.

О гугенотах и их прошлом напоминал теперь только небольшой поселок Обернейштадт, все такой же опрятный и подтянутый, как и раньше.

Карл, так звали мальчика, слушал отцовский рассказ, восхищался мужеством и смелостью пришельцев, удивлялся их одаренности, и их великий подвиг вызывал в нем какие-то неясные мечты.

От старой стены сохранилось несколько метров кладки, обросшей живой изгородью плюща и черного паслена. Одна только грозно возвышающаяся старинная башня была немой свидетельницей далекой бурной эпохи. На поросших мхом и вьющимися растениями камнях еще виднелись раны, нанесенные в древних битвах и кровавых сражениях.

Когда оба путника приблизились к Шенефельду, перед ними открылся вид на большой кассельский парк. Безмолвное величие старого леса охватило их. Аромат свежей травы смешивался с запахом лесного перегноя и древесной смолы; вековые деревья простирали свои ветви к небу, а между ними просвечивали бархатистые зеленые прогалины. Дятлы долбили кору, и этот стук далеким эхом отзывался в лесной тишине; с еле слышным жужжанием пролетали дикие пчелы, и пестрые бабочки порхали в прозрачном воздухе.

Перед входом в ботанический сад собралось довольно много народа. Уличные торговцы наперебой предлагали разные лакомства, из которых маленьким посетителям особенно заманчивыми казались конфеты в ярких обертках. Посещение ботанического сада было для детей настоящим праздником.

Привратник внимательно проверял входные билеты, добродушно улыбаясь ребятишкам. Дружески улыбнулся он и Карлу, когда тот прошел мимо него и вместе с отцом направился в сад по посыпанной мелким кварцевым песком аллее.

Здесь было царство растений.

Ковры из живых цветов покрывали старательно разбитые клумбы. В огромных застекленных оранжереях росли редкие, не переносящие местного климата южные растения. В кратких надписях перечислялись их особенности. Группы посетителей, остановившись около каких-нибудь диковинных растений, с любопытством разглядывали их. В воздухе стояло монотонное гудение множества насекомых. Проворные белки перескакивали с ветки на ветку.

Отец и сын подолгу задерживались перед редкостными растениями. Погруженный в свои мечты, мальчик слушал, как зачарованный, объяснения отца.

— Как все здесь прекрасно! — неожиданно воскликнул он.

— Действительно прекрасно! Тебе здесь нравится? — живо спросил отец.

— Да, папа!

Горный инспектор был доволен.

Пройдя по аллее дальше, они увидели нечто совершенно необыкновенное: перед ними находилось небольшое хилое растение, белые цветы которого ничем не отличались от цветов других растений, но все окружающее его пространство было усеяно множеством мертвых мушек, пчел и других насекомых. Кто их погубил?

Привлеченный необычайным зрелищем, мальчик остановился как вкопанный. Вот дикая пчелка подлетела к цветку, собираясь сесть на него. Через несколько секунд ее трепещущие крылышки коснулись белых лепестков и пчелка плавно опустилась. Но… что же это? Цветок зашевелился, лепестки его закрылись. Пчелка осталась заключенной в чашечке нежного цветка. Все это произошло в одно мгновение.

Мальчик перевел удивленный взгляд на отца, потом снова посмотрел на цветок, и на губах его застыл немой вопрос.

Отец с притворным равнодушием докуривал свою трубку, не говоря ни слова.

Мальчик следил, затаив дыхание, за каждым движением лепестков белоснежного цветка и ждал что будет дальше.

— Цветок раскроется, Карл, — спокойно сказал отец. — Взгляни-ка сюда! Вот на этот цветок! Он как будто уже раскрывается!

Цветок действительно медленно раскрывался. Осторожно приблизившись, отец и сын увидели, что на дне красивого цветка лежит пчелка, точно такая же, как та, которая села на соседний цветок несколько мгновений назад.

Она была мертва.

— Что это, тайна? Нет. Суровая действительность, — улыбаясь говорил отец, продолжая с Карлом прогулку по аллее. — Эти растения называются насекомоядными, так как они питаются насекомыми. Когда они высосут из них все жизненные соки, они с помощью ветра выбрасывают погибшее насекомое.

Отец долго рассказывал об этом странном растении, как о чем-то обыкновенном, отвечающем законам природы.

Утомленные пестрой картиной и богатыми впечатлениями, отец и сын вышли из парка той же дорогой, которой пришли.

— А всего интереснее — это жизнь в далеких тропиках, — продолжал отец. — В Африке, Индии и Америке еще много неразгаданных тайн. Миллионы людей там уже побывали, новые и новые путешественники отправляются в неведомые страны. Многие из них жизнью своей поплатились за служение науке. И все же много еще загадок ждет своего объяснения. Перед человеческим умом открыто широкое, необъятное поле деятельности…

Горный инспектор продолжал говорить. Он рассказывал о чудесном тропическом растительном царстве, об острых и ароматных пряностях, черном и душистом перце, корице, мускатном орехе… Он не забыл упомянуть и о хинном дереве, яд которого спасает миллионы страждущих.

Мальчик удивленно посмотрел на него.

— Да, — подтвердил отец. — В этом нет ничего странного. Растение ядовитое, но именно благодаря этому оно и полезно. Многие продающиеся в аптеках лекарства ядовиты, если их принимать в больших дозах, в малом же количестве они полезны, и ими лечат людей.

Карл молчал, удивленный словами отца.

Отец посмотрел вокруг, словно ища чьей-то поддержки, и затем продолжал:

— Ну, все равно… Когда-нибудь ты поймешь это… Главное, чтобы тебе было ясно, что и самые полезные вещи, даже пища, в большом количестве могут оказаться вредными и, наоборот, самые ядовитые растения в малом количестве помогают человеку выздороветь. Теперь ты понял?

— Да, папа, я понял.

— Но… почему и у нас нет хинина? — немного погодя спросил Карл. — Почему это дерево растет только в далеких странах?..

— Потому что… — отец на секунду задумался. — Потому что… это дерево любит жаркое солнце, растет оно высоко в горах, на подходящей почве, то есть ему нужно то, чего у нас нет. Растения вообще растут там, где для них имеются подходящие условия. Быть может… — отец снова задумался. — Быть может, впоследствии… будут созданы для них необходимые условия и в других странах… Наука может преобразить природу! И непременно ее преобразит!

В университетском дворе. Совещание натуралистов.

На левом берегу Рейна раскинулся красивый город Бонн. Над ним возвышается башня старого Мюнстера, построенная в конце XI и начале XII века.

Южную часть старинного города занимает утопающий в зелени обширного парка замок курфюрстов. После их изгнания в 1818 году в замке был размещен университет. В правом его крыле помещалась университетская библиотека.

В ясный сентябрьский день 18… года боннские студенты узнали интересную новость: в Бонне созвано совещание натуралистов многих известных университетов, на котором ученые должны рассмотреть ряд научных вопросов.

Согласно установленному порядку студенты во время перерывов собирались группами, по корпорациям, к которым они принадлежали, и громко разговаривали. Каждая корпорация занимала в университетском дворе свое определенное место, куда имели доступ только ее члены. Пребывание посторонних без разрешения старшины корпорации обычно вызывало скандалы, нередко заканчивающиеся мензурами[1].

В западной части двора, у трех дубов, перед входом в библиотеку, мелькали желтые фуражки конкордцев. Надетые через плечо желто-красные перевязи указывали на их принадлежность к этой „славной“ корпорации, как они любили величать свою „Конкордию“.

Сегодня члены корпорации снова собрались в своем кругу. На одном конце стояли „старики“, на другом — „фуксы“ во главе со своим фукс-майором, по прозвищу Красавец Бобби, который в жизни носил более скромное имя Франца Губерта. Фуксы тихо переговаривались, украдкой поглядывая на своего предводителя. Красавец Бобби, который на целую голову был выше других студентов, важно посматривал на фуксов и строго следил за соблюдением корпоративного устава.

Корпорация „Конкордия“ гордилась своим фукс-майором. Ему было уже за тридцать и он заканчивал двадцать четвертый семестр своего долголетнего, но бесплодного студенчества. За все это время ему не удалось выдержать ни одного экзамена, но зато он считался одним из лучших фехтовальщиков корпорации. Особенно славился он своим правым сабельным ударом, которым „пометил“ немало противников. Не случайно некоторые студенты избегали являться на его вызов, благоразумно предпочитая заболеть перед поединком. Правда, они рисковали прослыть трусами, но зато избавлялись от ударов его шпаги. Говорили, что фукс-майор имел особое пристрастие к левой стороне лица своих противников. Это подтверждалось обилием шрамов у большинства смельчаков, отважившихся вступить с ним в бой. Шла молва, что в первые семестры своего исторического студенчества фукс-майор сам пострадал от нанесенного справа опасного сабельного удара. Об этом свидетельствовали почти наполовину рассеченное левое ухо и глубокий шрам на левой щеке.

Некоторые, однако, не без ехидства говорили, что этот удар, которому фукс-майор был обязан своей громкой славой, был им куплен за сто талеров.

Студенты помоложе, перехватывая устремленный на них взгляд фукс-майора, испытывали чувство восхищения перед воплощением их идеала. Все в нем представлялось им великолепным и прекрасным, даже широкие ноздри его мясистого носа казались как бы отмеченными самим провидением, а нахмуренные широкие брови — признаком неукротимости его могучего духа. В его крупных руках было столько силы, что большинство знакомых избегали при встрече подавать ему руку.

Фуксы преклонялись перед своим фукс-майором, но в то же время боялись его, так как Красавец Бобби не скупился на замечания и грубую брань. Он их отпускал по самому ничтожному поводу, а подыскать такой повод не составляло для него труда. В подобных случаях он громко кричал зычным голосом и горе тому, кто не выполнял его приказаний или решался прекословить…

— Эй, ты там, Петер Арендс! — властно крикнул Франц Губерт.

Фукс, привлекший к себе внимание фукс-майора, вытянулся в струнку.

— Ты слишком громко разговариваешь с Гансом Зелле! В наказание — сегодня вечером дополнительно по кружке пива! Понял?

Молодой человек с облегчением вздохнул. Как милостиво обошелся с ним фукс-майор! Кто же не выполнит такого приятного обязательства? Одно скверно: где до вечера раздобыть два талера на это пиво. До „получки“, как студенты называли выплачиваемое им родителями месячное содержание, еще далеко. Как каждый молодой студент. Петер Аренде испытывал непреодолимое желание ни в чем не уступать старым студентам. Поэтому и наложенное на него взыскание до некоторой степени его радовало.