Читаем Сухой Бор онлайн бесплатно

Калининград

КАЛИНИНГРАДСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

1979

Старцев А. М. Сухой Бор : роман. — 2-е изд. — Калининград : Кн. изд-во, 1979. — 368 с.

Женщина лежала на снегу, запрокинув голову, на иссиня-белом лице темнели подведенные брови и ресницы. Наверное, она слышала шорох лыж Белозерова, когда он подходил, потому что открыла глаза — они были большие, светло-карие — и сказала невнятно сквозь стиснутые зубы:

— Помогите... Я не могу шевельнуться...

— Ноги целы? — спросил он.

— Не знаю... ужасная боль...

На лбу женщины блестели росинки пота.

Белозеров подумал, что где-то уже видел ее.

— Где болит? — Белозеров опустился на корточки.

Правая нога... будто в огне вся.

Белозеров вытащил складной нож и распорол брючину; видимо, его движения были слишком резкими, женщина охнула и напряглась всем телом, будто он тащил у нее больной зуб. Чуть выше колена расплылся лилово-красный синяк.

— Возможен скрытый перелом, — сказал Белозеров. — Я сделаю шину, потерпите...

Он снял с себя свитер и обмотал им ногу женщины. Затем, срезав с ее лыж ременные крепления и веревочки с палок, он приложил к ноге с двух сторон обломки лыжи и крепко привязал их. Женщина потеряла сознание, лицо ее стало похоже на гипсовый слепок. Белозеров отстегнул крепления, снял лыжи и сделал несколько шагов вверх по склону, пробуя прочность снежного наста; бережно, как младенца, взял женщину на руки и двинулся вперед. Он знал, что лыжня выведет к дороге в город; если повезет, там можно будет остановить машину или сани.

Голова женщины лежала у него на руке, и Белозеров отмечал: ее глаза каждые несколько секунд меняют свой цвет, то вспыхнут золотом, словно подсвеченные изнутри, то потемнеют. Он догадался: они становились почти черными в тени, под ветвями сосен, а золотисто загорались на солнечных проталинах.

Внезапно нога ушла в снег, Белозеров пошатнулся и, теряя равновесие, завалился на бок. Женщина застонала.

— Потерпите еще немного, — проговорил он, поднимаясь. — Пожалуйста.

Она промолчала, а Белозеров подумал, что если бы он не упал, все равно пришлось бы остановиться, руки у него совсем занемели. «Сколько же еще идти?» — подумал он, осматриваясь, и вдруг совсем рядом в просвете между соснами увидел сверкавшее на солнце полотно дороги. По ней неторопливо двигались сани, возница попыхивал папиросой, в морозном воздухе таяли голубоватые облачка.

— Эй, друг! — крикнул Белозеров, выходя на дорогу.

Возница, молодой парень — был он широкоплеч и кряжист, из-под старенькой ушанки лихо смотрел вверх рыжий чуб, — придержал лошадь.

— Слушай, друг, подвези, пожалуйста, женщину до города...

— Глянь-ка на коня, — перебил его возница. — Вон ребра так и ходят, так и ходят, сорок километров гнал, опаздываю к поезду. Пускай твоя баба пешочком, полезно пешочком. Но-о! — тронул он коня.

— Нога у нее переломана, понял? — перехватывая вожжи, сказал Белозеров. — Я тащил ее на себе, понял?

— А, это другое дело, в таком-то разе конешно, конешно. — Возница суетливо спрыгнул с саней. — Где она?

Вдвоем осторожно они уложили женщину в сани на мягкое сено.

Белозеров постоял, провожая взглядом сани. Взмокшую спину и грудь быстро обволакивал ледяной холод. «Не простыть бы», — подумал Белозеров и заторопился обратно.

В овраге он пошел тише, пытаясь представить, как все произошло. Видимо, лыжница решила спуститься со склона и на полном ходу врезалась в присыпанную снегом корягу. Белозеров надел лыжи и пошел вверх, пристукивая палками; поднявшись, оглянулся. Ринуться с такой высоты, отчаянная особа!

Через несколько минут он вышел на магистральную лыжню, твердую и блестящую, как молодой лед.

Вскоре он нагнал жену с девочками.

— Салют, ребята! Вы меня не потеряли?

— Па-апа! — протяжно сказала жена, оборачиваясь на голос. — Ну, разве так мож... — Она осеклась, зеленые глаза сузились, как у кошки. — Что это за новости? Где свитер?

— Да понимаешь, Нина, какая история... У одного тут лыжа сломалась. Пока до города доберется, замерзнет. Я его выручил.

Еще секунду назад Белозеров не собирался кривить душой перед женой и сейчас сам себе удивился, как это получилось.

— Что за человек! Готов все отдать первому встречному.

— Мама, не ругай папу, он у нас хороший! — заступилась Света.

— Ай, спасибо! — Белозеров поднял дочь, чмокнул между синими глазенками, потом еще раз в холодную пунцовую щеку и поставил на лыжню. — Катись, лапушка!

— Завтра же чтобы свитер был в гардеробе, ясно? — сердито приказала Нина и добавила уже другим, мирным тоном: — Через час мы должны быть у Корчемахов, обедаем у них, не забыл?

Белозеров замыкал цепочку. Перед ним шла старшая дочь Маша, рыхлотелая и неловкая, палки у нее опережали лыжи, и она заваливалась то влево, то вправо, с трудом сохраняя равновесие. Время от времени она через плечо взглядывала на отца такими же зелеными, как у Нины, глазами и виновато улыбалась.

— Маша, не отставай! — командовала Света.

Она хоть и шла впереди, но успевала замечать то, что происходит за ее спиной; сама она наступала матери на пятки.

Наконец вышли из леса. На поле среди снега проглянули черные проталины. Небо затянуло серой пеленой. Потянуло ветром с юга.

— Скоро поплывет все, — обернувшись, сказала Нина так, словно это не она только что выговаривала мужу. — Последний раз, наверное, выбрались на лыжах.

— Да уж, теперь скоро, — согласился Белозеров и добавил: — Никакой радости от весны.

— Неужели зима не надоела? — удивилась Нина.

— В грязи утонем, — сказал Белозеров.

— А-а, — отозвалась Нина безразлично. — Шанин ваш что-нибудь придумает...

«Сам всевышний не спасет нас от бездорожья, не то что Шанин», — подумал Белозеров.

Сегодня Дину перевели из общей палаты в тихую одноместную комнату в конце коридора, с телефоном и радиоприемником.

Когда-то Дина навещала здесь редактора газеты Ивана Варфоломеевича.

«Не иначе переселением я обязана редакции, — подумала она, — и мне наверняка приволокут сюда статьи Ивковича для просмотра... А лучше бы обошлись!»

У нее было состояние человека, который проделал долгий и утомительный путь и прибыл наконец к месту отдыха, где можно забыть о делах, об обязанностях, обо всем на свете.

Полежав, Дина поставила на колени телефонный аппарат и начала набирать номер Бумстроя. Было около четырех часов дня, время «пик» на линиях связи. Дина набирала свой номер, наверное, в сотый раз, но в ответ раздавались короткие гудки.

— Тема для фельетона, — с сердцем сказала она. — Для злого-презлого фельетона, какие Энтин пишет, когда ему наступят на любимую мозоль!

Дина знала, что Иван Варфоломеевич не позволит напечатать о плохой работе телефонной станции ни строчки. Она представила сердитое лицо редактора. Стекла очков зло блестят, но говорит он спокойно: «Разве вы не знаете, что в Сухом Бору работает уже около десяти тысяч человек? Телефонная станция с трудом обслуживает город, а тут еще подключили сухоборскую стройку! Кого прикажете критиковать? Связистов? Они и так рвутся на части! Может быть, Шанина? За то, что не хочет строить новую телефонную станцию? Спасибо, пусть его критикует кто-нибудь другой! Шанин поднимет на ноги горком, обком, столицу, но докажет, что городская газета не права, потому что у него Всесоюзная ударная стройка, а не обоз с лопатами для расчистки мусорных завалов в Рочегодске!..»

Наконец в трубке послышался ровный непрерывный гудок — свободно! Теперь дай бог, чтобы у Дмитрия не было занято.

— Волынкин у себя?

— Председатель постройкома у себя. — Секретарша у Дмитрия опытная, она, конечно, узнала Дину по голосу, но не призналась. — Вас соединить?

— Да, пожалуйста.

— Я вас слушаю. — Голос Дмитрия звучал солидно, холодно, предостерегающе: попусту не отрывать, я занят.

— Салют, председатель! Это я.

— Дина?! — изумленно переспросил Дмитрий и почти закричал, возбужденно и радостно: — Голубушка моя! Выписалась? А я считал, что ты еще неделю пролежишь!

Дина засмеялась.

— Тебе двух недель мало, так я еще две пролежу, очень мне здесь нравится. Что нового?

— Есть кое-какие новости. Первая — вечером выезжаю в Североград на пленум обкома союза. А вторая новость такая, понимаешь ли это, что... — Дмитрий помолчал, видимо, размышлял, стоит ли говорить о ней прежде времени. — Узнаешь, когда увидаемся, — коротко сказал он.

Дина поморщилась от его «увидаемся», но поправлять не стала; она знала, что от этого у Дмитрия надолго испортится настроение.

— Ладно, наберусь терпения. Не забудь сказать тетке, чтобы Володьку взяла из садика.

— Не тревожься.

— Счастливого тебе пути, — пожелала Дина. — Я все-таки надеюсь на днях выйти.

«Что там у него за новость?» — подумала она, положив трубку. И еще она подумала о том, что Дмитрий к ее переводу в палату с телефоном не причастен, иначе он не удивился бы звонку.

Потом она дозвонилась до общежития брата, но Эдика там не было. Вместо него дежурная позвала к телефону Рамишвили, молодого инженера, который жил в одной комнате с ее братом.

— Добрый день, Дина Александровна, — поздоровался Рамишвили. — Эдик задержался на работе, а потом пойдет прямо в институт. У вас что-нибудь срочное? Я могу его разыскать.

— Нет, нет, спасибо. Я позвоню в другой раз.

За окном, на болотистом пустыре, который отделял больницу от жилого массива, рождался туман. Словно бы выползал из-под бурых травянистых кочек белый дымок, затягивая землю молочной пеленой. Кое-где на пустыре еще проступали резкими серыми пятнами ошметки снежных сугробов. Утром они будут еще меньше, чем сейчас, — по ночам снег будто растворяется в тумане.

Стемнело. Дина задернула штору и включила настольную лампу.

...В коридоре послышались шаги, женский голос произнес:

— Сюда, пожалуйста.

Раздался стук, Дина сказала: «Да-да», — дверь широко распахнулась, и вошел незнакомый высокого роста мужчина.

— Здравствуйте, — сдержанно улыбаясь, сказал он.

— Вы... ко мне? — удивилась Дина, натягивая на колени полы старенького больничного халатика.

— А нянечка сказала, что вы меня ждете.

Улыбка на крупном лице мужчины стала ярче, Дина перехватила его взгляд, брошенный на свитер.

— Господи, — сказала она виновато. — Простите. Ведь и вправду жду, но вы... вы совсем не похожи на того, каким я вас видела.

— Я хотел надеть лыжный костюм, но решил, что это неудобно, — пошутил он.

— Ой, что же я держу вас у дверей! Проходите, садитесь.

— Спасибо, я на одну минуту. Как ваша нога?

Дина помедлила с ответом. Ее расстроило его намерение уйти так быстро.

— Перелом? — уточнил он свой вопрос.

— Трещина. До сих пор не пойму, как я ухитрилась разбиться.

— Вы налетели на корягу, я видел ее на обратном пути. Очень больно?

— Было очень... Сейчас ничего, уже хожу потихоньку, — ответила Дина и заторопилась. — Я вам так признательна! Один журналист собирается даже написать о герое очерк — сенсационный, конечно!

— А стоит ли? Я даже жене родной не рассказал об этой истории, — усмехнулся он.

— Такая скромность?

В Динином вопросе прозвучала насмешка; Дина тут же поняла свою бестактность.

Но гость обратил ее слова в шутку.

— Ого! — воскликнул он. — За что это вы меня?

— Простите, — сказала Дина, чувствуя, как у нее начинают гореть щеки; объяснение дала первое пришедшее на ум: — В каждой женщине, как вы знаете, есть капелька яда.

— В вас его наверняка двойная порция, — ответил он ей в тон. — Вы позволите взять свитер? Здесь, кажется, достаточно тепло.

Он вытер платком лоб и шею, и Дина тоже почувствовала, как душен воздух жарко натопленной палаты и как неприятен устойчивый, въевшийся в стены запах лекарств.

— Я заверну, потерпите еще минутку, — попросила она, осторожно опуская больную ногу на пол.

Дина завернула свитер в бумагу.

— Еще раз спасибо. Я так обязана вам...

Он не дал ей договорить.

— Что вы, что вы! Любой поступил бы на моем месте так же. До свидания.

— Всего вам хорошего.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Из Северограда Дмитрий привез Дине серый плащ с замшевыми застежками — обычная история, теперь будет вылезать из долгов. Выложив подарок, он поднял сияющие глаза на жену: ну, как? «Спасибо», — взглядом поблагодарила Дина. Дмитрий кивнул, ему было достаточно, он не привык к большему.

— А теперь новость, — напомнила она. — Что у тебя за новость?

— Первым секретарем горкома будет Рашов! — со значением ответил Дмитрий.

Дина пожала плечами: что в этом особенного? Еще месяц назад, когда прежнего первого секретаря переводили в обком, в редакции предсказывали выдвижение Рашова.

— Ну и что? — спросила она.

— Как что? Всего тридцать, а уже первый секретарь горкома, это тебе не фунт изюма!

— Что в этом плохого?

— Молодой, зеленый, дров может, понимаешь ли это, наломать будь здоров! — У Дмитрия от волнения покраснели чисто выбритые щеки. — С тобой-то он на дружеской ноге. А другие, кто по работе его знает, за голову хватаются.

«Положим, я дружна не с Рашовым, а с его женой, но и с Валерием отношения неплохие, хотя Рашов Дмитрию не симпатизирует, наверное, сказывается разница в возрасте», — подумала Дина.

И вдруг вспомнила: с полгода назад Энтин пошептал ей, что Рашов на каком-то заседании недобро отозвался о Волынкине. Дина тогда не придала значения «конфиденциальной» информации, к которой Энтин питает особую слабость. Но, может быть, там в самом деле что-то было?

— Ладно, не будем загадывать, — сказала она успокаивающе. — Давай я лучше покормлю тебя с дороги.

— Я с дороги, а ты из больницы, — возразил Дмитрий, обнимая ее за плечи. — Отдохни-ка, сам все приготовлю.

Из гостиной Дина видела, как муж отбивал на столе мясо, крошил лук, резал на дольки маринованный огурец. Дмитрий был счастлив, что может делать это за нее. Дине надоело лежать, она встала с дивана.

Дом Волынкиных смотрит на Рочегду. Весь Рочегодск смотрит на реку, растянувшись вдоль высокого берега узкой, в два-три ряда домов, полосой. Лишь в центральной части от берега к лесу уходят кварталы многоэтажных зданий. Ближе к окраине рассыпаны старые деревянные дома. От реки их оттесняют грузовые участки порта, слипы судостроительного завода, биржи лесоперевалочных баз. За биржами Рочегда поворачивает на восток, и там город кончается. По левому берегу высятся сумрачные ельники, на правом берегу к самой воде подступают заросли ивняка. Они тянутся еще полтора десятка километров, затем начинается Сухой Бор — золотой сосновый лес, в котором раскинулись строительные площадки целлюлозно-бумажного комбината и вырос новый город, также смотрящий на реку.

На Бумстрое работают Дмитрий и младший брат Дины Эдик, там же, скорее всего, работает и Динин спаситель. Если бы он был рочегодский, то наверняка не раз попался бы ей на глаза.

Повесив полотенце на обмотанный белым шнуром гвоздь под старинным медным рукомойником, Дмитрий подошел к Дине, положил ладони на плечи:

— Соскучился...

— Не надо, — отстранилась Дина. — Пожалуйста, Дмитрий!

Глухо донесся стук входной двери, загремела щеколда в двери, ведущей из холодного коридора в теплый. В комнате появилась тетка, держа за руку Вову.

— Прибыли, болящие и командированные? — поздоровалась она. На ее широкоскулом лице тлела блеклая улыбка.