Читаем Жил студент ПГМИ на окраине Перми онлайн бесплатно

Мемуарная повесть

Вместо предисловия

Я учился в Пермском государственном медицинском институте (ПГМИ) в семидесятых годах прошлого века. Хочу рассказать о студенческом житье-бытье своем и о родной Перми но, главное, о том мединституте, которого (под вышеупомянутым названием) давно уже нет. Тем не менее ПГМИ существует, продолжая жить-поживать в моем сердце, и сам факт этого существования считаю я основным посылом для появления на свет данной рукописи.

ПИОНЕР-ДЕКАН

Путешествуя по интернет-сайту российских ученых РАМН, "открыл" для себя страничку В.А. Четвертных и крайне обрадовался неожиданной "встрече" — ведь доцент кафедры гистологии, кандидат медицинских наук Виктор Алексеевич Четвертных — первый декан нашего педиатрического факультета, многолетний руководитель его!

Мало того — и по сей день отличник здравоохранения В.А.Четвертных (только теперь уже в рангах доктора медицинских наук, профессора, заведующего кафедрой гистологии, эмбриологии и цитологии, директора Института морфологии, проректора по научной работе Пермской государственной медицинской академии им. акад. Е.А. Вагнера) продолжает трудиться в стенах моей "альма-матер". (http://www.famous-scientists.ru/4395). Респект и слава!

Я — ИЗ ВТОРОГО НАБОРА!

Педфаковцем стал я случайно в ходе собеседования при подаче документов в мединститут. В "мое" время в "моем" ПГМИ было четыре факультета — лечебный, педиатрический, стоматологический и санитарно-гигиенический. Я подавал на лечебный. А в приемной комиссии предложили:

— А не хотели бы вы учиться на педиатрическом, самом молодом нашем факультете, который занимается подготовкой детских врачей? В этом году — второй набор. Факультет интересный, перспективный, в историю войдете. А если надумаете потом во "взрослую" медицину — препятствий никаких, специальность ведь тоже "лечебная"…

А что там думать — если дело действительно интересное и всего "во второй раз набирают"!

Сейчас на дворе май 2014… Значит, на мой родной факультет скоро состоится уже 44-й набор!

"ХИМИЯ ПОЗАДИ — СЧИТАЙ, ЧТО СТУДБИЛЕТ НА ГРУДИ!"

Абитуриенты ПГМИ в семидесятых прошлого века сдавали устные экзамены по биологии, физике и химии. Хотя, если в порядке "тяжести-трудности", то, наверное, правильнее было бы все-таки расположить их следующим образом: ХИМИЯ, Физика и биология. Впрочем, самым первым препятствием на пути к заветному студенческому билету все-таки было испытание письменное, сочинение.

В перечне тем, предложенных в тот год, значились, если не ошибаюсь, А.С. Пушкин с мятущейся его Татьяной и В.В. Маяковский с "чистящей себя под революцией" поэзией. Я же выбрал тему третью, свободную, точного названия которой сейчас не помню, что-то там совсем уж пафосное, типа: "Гуманистические начала профессии врача (на примере героизма советских медиков)". Но, думаю, не ошибся — так вдохновенно писалось мне о подвиге наших медиков в годы Великой Отечественной войны! Раскрыть героические и гуманистические качества советского врача, всей нашей замечательной советской медицины (без всяких оговорок и кавычек!) во всей своей полноте решил я, ничтоже сумняшеся, на контрасте с медициной не нашенской, буржуазной, а значит, по определению, никуда не годной. И помог мне в этом вышедший на голубые экраны страны незадолго до описываемых событий телефильм "Последнее дело комиссара Берлаха" (1972), снятый, как известно, по повести швейцарского писателя Ф. Дюрренмата "Подозрение". Картина (напомню тем, кто не видел этой работы режиссера Василия Левина) посвящена была "последним месяцам жизни комиссара полиции Берлаха, в течение которых умирающий полицейский продолжал, несмотря ни на что, разыскивать военного преступника, нацистского врача-изувера Эменбергера. Скрываясь под чужим именем, тот и в мирные дни продолжал ставить жестокие опыты на людях. Смертельно больному Берлаху удается разоблачить преступника и сломить его, заставив сознаться в содеянном…".

…Писал искренне, честно. О том, что думал, о том каким виделся мне тогда окружающий мир… Ведь был я к тому времени, как мне тогда казалось, совсем "взрослым", уже семнадцатилетним, к тому же — патриотично настроенным выпускником советской школы, несмотря даже на то, что был я и ярым, заядлым битломаном. Но увлечение электромузыкальными инструментами, битовой, роковой зарубежной музыкальной культурой, весьма распространенное среди тогдашней молодежи, почему-то совершенно не мешало мне искренне считать свою страну самой передовой, самой правдивой, самой лучшей на свете!

После сочинения прошло несколько долгих, томительных дней ожидания, прежде чем из вывешенных в Главном корпусе института списков стало ясно, что мой сочинительский порыв не пропал всуе — я допущен к экзамену по химии.

"Сдал химию — почти поступил!", "Химия позади — считай, что студбилет на груди!" — не раз слышал я от знакомых студентов-медиков. Действительно, вступительный экзамен по химии традиционно считался в ПГМИ самым трудным. Верхом же невезучести, по общему мнению, было еще и попасть на этом сложнейшем испытании к такому строгому, придирчивому (и это еще очень и очень мягко сказано!) экзаменатору, как доцентша кафедры общей химии ПГМИ, назовем ее К.

Ни о каких репетиторах в те времена и слыхом не слыхивали! Посему готовился к вступительным испытаниям я самостоятельно, перечитывая школьные учебники и пособия, умудряясь при первой же возможности сочетать обременительное и не слишком-то приятное занятие это с выходами на реку Каму и всеми прочими радостями как всегда краткого уральского лета. Впрочем, будучи коренным жителем, аборигеном небольшого поселка городского типа с благозвучным названием "КБМаш", раскинувшегося на холмах неподалеку от остановочной площадки (о.п.) "Молодежная" Горнозаводского направления Свердловской железной дороги, предпочитал я не сам официальный пермский городской пляж (находившийся чуть дальше, возле о.п. "КамГЭС"). Меня больше привлекали территориально более близкие, "родные" окрестности именно самой плотины Камской гидроэлектростанции, на местном сленге именовавшиеся "бетонкой". Та, по сути своей, представляла собой огромную, эллипсоидно-вогнутую "чашу" бетонного ложа водохранилища, плавно переходившую, "перетекавшую" в шлюзовую систему ГЭС. Вы спросите, почему? Да потому, что на "бетонке" всегда и вода была почище, и народу поменьше, и было интересно наблюдать, как шлюзуются вдали суда и плоты…

…В назначенный день, по дороге на экзамен, удобно расположившись на жесткой скамье вагона электрички пригородного сообщения, все твердил, зубрил я, помнится, какие-то формулы, лихорадочно вспоминал некие химические законы и константы.

Почему электричкой, возможно поинтересуетесь вы? Что, в Перми нет автобусов или трамваев? Да, конечно же, есть. Просто так мне "повезло", что с моей городской окраины добираться до центра города было проще всего именно пригородными поездами. Ибо жил я на самом городском отшибе, в одном из отдаленнейших районов города — Орджоникидзиевском. На картах город Пермь напоминает длинное-длинное веретено, веретёшко, этакое "коромысло", километров под семьдесят в длину, ну никак не меньше! "Виной" сему была моя любимица — красавица Кама. Она-то и "растянула" своей великостью и протяженностью мой замечательный город вдоль своих бесконечных берегов, подобно тому, как атлет растягивает мускулистыми руками пружинный эспандер. (В нашей стране несколько таких вот, городов-"эспандеров". Пермь делит в этом перечне почетное второе-третье место с Н.Новгородом и Волгоградом, кажется). Так вот, повторюсь, жил я почти на самом северном "полюсе" города, в районе Камской гидроэлектростанции, совсем неподалеку от впадения реки Чусовой в реку Каму.

Расскажу еще какого было мне с моей городской окраины добираться до исторического центра города, где был расположен главный корпус ПГМИ. Стартовая часть маршрута представляла собой пеший переход от нашей кирпичной пятиэтажки, что в поселке "КБМаш" ("Конструкторское бюро машиностроения") до упоминавшейся уже о.п. "Молодежная". Кстати, появлением своим на свет поселок наш обязан, как явствует из названия, секретному и значительному "среднемашевскому" предприятию, работавшему на сугубые нужды "оборонки" (как, впрочем, и почти вся промышленная Пермь тогда). (Кстати, раньше, до того как стать "Поселком КБМаш", именовался наш населенный пункт либо просто "Вторым участком" либо "Почтовым ящиком? такой-то").

Переход до "Молодежки" обычно занимал минут десять. Дорога шла плавненько все время под небольшой уклон, словно бы "скатываясь" с горочки, и ноги сами себя, что называется, несли… Наконец, с пристанционного холма, радуя глаз и волнуя сердце, открывалась совершенно изумительная картина: темно-синее Камское море, с примыкающей к нему железной дорогой и виднеющимися поодаль высокой "Спасской башней" главного управления Камской ГЭС, бессонными тружениками-шлюзами, любимой моей "бетонкой" и лодочной станцией… И над всем этим благолепием шатром невиданной красы — бездонная глубина темно-синего небесного купола! (Помните: "Цвет небесный, синий цвет полюбил я с малых лет…" Так вот, до сих кажется мне, что Николоз Бараташвили написал строки эти — и я вовсе не шучу! — именно об этом небе! Тем более, что и сам Пастернак, которому обязаны мы переводом этого стихотворения классика грузинской литературы, был человеком вполне уральским, поскольку проживал несколько лет на севере Пермской губернии (в первой четверти двадцатого века), то есть, имел все возможности наблюдать дивную природу Урала собственными глазами… Красота, и впрямь, какая-то просто невероятная!).

Электрички "в город" следовали (как и ныне) до конечной станции "Пермь II". Железнодорожное движение осуществлялось согласно расписанию, изобиловавшему большими "ремонтными" разрывами, "перерывами".

Поэтому всем "орджоникидзиевцам", которым выпало трудное счастье работать или учиться, как это называлось и называется до сих пор: "в центре", "в городе", приходилось в те времена не сладко. Конечно, с центром города имелось и автобусное сообщение — ходили два автобуса-экспресса, но этого было явно недостаточно. В общем, электричками добираться было надежнее, спокойнее, хотя временами, особенно по утрам, набивалось в них народищу- немерено!

…Путешествие до старинной, изумительно красивой станции "Пермь-I" продолжалось около получаса. От "Перми-I" надо было опять идти пешком, но теперь уже в подъем, "в горочку": по ул. Орджоникидзе (нынешней Монастырской) мимо красивого здания Камского речного пароходства (теперь в нем — Пермский краеведческий музей), затем — Комсомольским сквером знаменитого на весь мир Пермского театра оперы и балета и вот он, как на ладошке перед тобой — главный корпус ПГМИ!

(Таким образом, по сути дела, все мое студенчество вполне можно полагать одним сплошным, немыслимо продолжительным, хотя и "разорванным" на тысячи и тысячи "отрезков", и, одновременно, растянутым на множество лет железнодорожным переездом, осложненным многолетним хроническим вокзальным ожиданием… Не потому ли расписание пригородного сообщения как "туда" (о.п. "Молодежная" — "Пермь-I"), так и "обратно" (ст. "Пермь I" — о.п. "Молодежная") так прочно "вшито" в память? Настолько, что и сейчас, спустя почти полвека, я безошибочно могу воспроизвести его! Подобно тому, как солдат — без запинки и в любое время суток может назвать проверяющему начальнику номер своего карабина или автомата!

…Как уже писал, главный корпус мединститута располагался в самом историческом сердце Перми, на пересечении улиц Карла Маркса и Коммунистической. (Он и сейчас, несмотря на изменившийся почтовый адрес, располагается там же. Просто поменялись названия улиц, вернувших себе дореволюционные имена: улица Карла Маркса опять стала Сибирской, а Коммунистическая — Петропавловской).

ПГМИ был одним из шести действующих тогда на территории города-миллионщика, столицы Западного Урала, высших учебных заведений [Университет, Политехнический, Сельскохозяйственный, Педагогический институты, а также Пермское высшее военное училище (ПВВУ)]. А через три года, 1975-м, откроется еще и Пермский институт культуры.

Повторюсь, комплекс строений главного корпуса ПГМИ занимал всю четную сторону квартала по тогдашней Коммунистической и включал три огромных здания.

Корпус?1 считался (и являлся) самым главным. Еще бы — ведь в нем располагались кафедры истории КПСС, марксистско-ленинской философии, биологии, гистологии, гигиены, деканаты большинства факультетов и ректорат! В корпусе?2 — преподавали латинский и более современные иностранные языки, здесь же обрели пристанище институтский комитет комсомола и профком. Угловое здание корпуса?3 "облюбовали" самые грозные для студентов и бродячих собак "институции": кафедры нормальной и топографической анатомий, оперативной и военно-полевой хирургий. На территории "трешки" базировались также анатомический музей и виварий. Кстати, именно поэтому корпус?3 был еще и наиболее "звуковым". "Повинны" в том были круглосуточный собачий вой и лай, а также — ежевечерние "завывания" электрогитар и звуки ударных барабанных установок — наискосок от гардероба, была небольшая, но очень "громкая" репетиционная комната, в которой увлеченно занимались тогдашние факультетские вокально-инструментальные ансамбли…

…В назначенный час появился я на экзамене по химии. Огляделся, осмотрелся, обратил внимание на то, что многие из моих "товарищей по несчастью" — абитуриентов появились на вступительном испытании с сопровождающими, а некоторые — аж с целыми "группами поддержки"! С одной стороны, все было понятно: если абитуриент приехал поступать из другого города, кто-то же должен сопровождать его, помочь устроиться в общежитии, правильно оформить документы, поболеть, в конце концов, за него на экзамене!? А с другой — должен заметить, что многие из "помощников-сопровождающих" зря времени не теряли. Они опрашивали всех, у кого экзамен остался позади, относительно номеров и составов их экзаменационных билетов. Еще они занимались сбором оперативной информации о том, кто и как сегодня "принимает", в каком расположении духа находятся те или иные экзаменаторы, какие они любят задавать "дополнительные вопросы". Думаю, по итогам этой работы в "личных штабах" кандидатов на студенческие билеты принимались те или иные решения и выдавались рекомендации относительно правильности тактики "вступительной" компании.

Что же касательно меня — то я был один. Гол, что называется, как сокол. Родители работали, бабушек и дедушек к тому времени, увы, уже не было. Одноклассники — так же, как и я, сдавали вступительные экзамены в высшие учебные заведения.