Читаем Последний барьер онлайн бесплатно
Андрей Янович Дрипе
ПОСЛЕДНИЙ БАРЬЕР
Анонс
Андрей Дрипе автор нескольких повестей о школьной жизни, педагог по профессии, работал воспитателем в колонии для несовершеннолетних правонарушителей.
"Последний барьер" - это раздумья о долге воспитателя, о личной ответственности за тех, чьи судьбы ему доверены.
Пафос романа, основная мысль его - активное, страстно заинтересованное утверждение высоких принципов коммунистической морали.
I
Прием новых закончен. Отныне Коля, Николай Николаевич Зумент, воспитанник Киршкална.
Парнишка шагает рядом с ним по коридору, и Киршкалн теперь ему вроде бы и отец и мать в одном лице. Заиметь этакое семнадцатилетнее "дитя" -в колонии дело самое обычное. Необычное начинается потом, когда окончены формальности, и сейчас Киршкалн у этой исходной точки. Из каких чаш довелось отхлебнуть Николаю и сколько он отпил из каждой, воспитатель может лишь гадать. "Требуется искать контакт" - так здесь говорят. Если нет контакта, то все разговоры - пустая трата времени. И шагающий рядом парень ни в коей мере не расположен облегчить "гражданину начальнику" эту трудную задачу, скорей всего он сейчас думает о том, как бы нового "папашу" половчее обвести вокруг пальца.
Киршкалн открывает дверь, пропускает воспитанника вперед и указывает на стул возле стола. Николай садится. Мальчишка хорош собой: густые черные брови, меж них на лбу упрямая складка, крепкий, йрямой нос и подбородок с ямочкой. Губы несколько полноваты и красные, как у девушки. Киршкалн смотрит на синеватую, наголо остриженную голову. Какие сейчас обитают в ней мысли? Над бледным лбом четко вырисовывается черный щетинистый треугольник. На воле у Николая, по всей видимости, был лихой чуб до самых бровей. Глаза... Глаза беспокоят - взгляд их прямой и наглый. А если смотреть подольше, то вселять беспокойство начинают и густые брови, и алые губы, и нос с широкими ноздрями. Всего этого чутьчуть многовато, все слишком сочное, пышет каким-то избыточным здоровьем. А души нет. Нету в его лице той одухотворенности, которая и некрасивые черты наделяет привлекательностью и обаянием. Иногда утверждают, будто бы по лицу нельзя судить о внутреннем мире человека. Чепуха. За долгие годы работы в колонии Киршкалн убедился в том, что внешность весьма точно характеризует человека. Ошибки случаются редко. Ребят, подобных Николаю, он перевидел много. Они шумливы и самоуверенны, замечают лишь себя и болезненно переживают малейшее ограничение их стремлений. Их шутки чаще всего неуместны, а их забавы причиняют страдания другим. Нам - все, для других же от нас лишь неприятности - таков их девиз.
"С этим горя хватишь, слишком высокого о себе мнения", - вспоминает Киршкалн предсказание коллеги и усмехается. На него в упор смотрят мутноватые глаза Николая. В них можно уловить некоторое удивление и нетерпение. Почему воспитатель не задает никаких вопросов, что еще за игра в молчанку? Киршкалн не торопится. Николай был вожаком банды, и по всему видать, он и сейчас гордится своим прошлым. Киршкалн вспоминает подшитую к делу характеристику из следственного изолятора. "Упрямый, несдержанный, грубый, организует беспорядки..." Именно таким Николай показал себя и в карантине колонии, а если он о чем-то и сожалеет, то лишь о том, что "глупо погорел". Николай не понимает, что провал шайки - закономерный финал его действий. Думает, ему просто не повезло, в чем-то допустил промах, прошляпил, в следующий раз маху не даст. Нет, нет, Николай Зумент, или "Жук", как его величали шпанята целого городского района, не сдался. Возможно, надо будет прикинуться паинькой, малость подурачить этих простофиль в форме, но когда он вновь выйдет на волю, то возьмется за дело по-настоящему.
Вполне вероятно, что сейчас мысли Николая могли иметь приблизительно такое направление. Об этом говорит и поза воспитанника, и еле приметная ухмылка в уголках рта, и то, как небрежно он кладет ногу на ногу. А взгляд! Так, наверно, смотрит на вражеского солдата-конвоира плененный генерал. Удивления в глазах Николая уже нет, зато возросло нетерпение.
"Этот, наверно, тоже стушевался, не знает, с чего начать расспросы", говорит его взгляд, и видно, что у мальчишки нет ни малейшего представления об истинном положении вещей.
Нелегко говорить, когда перед тобой такое вот недалекое и наивное, но невесть что мнящее о себе существо. И воспитатель, обдумывая первую фразу, распрямляет кулаки, глядит на свои длинные, тонкие пальцы, снова сжимает их и поднимает взгляд на воспитанника. Николай Зумент - семнадцатилетний бандит, продукт целой вереницы печальных и взаимосвязанных причин. У Николая есть характер, умение подчинять, коноводить и организовывать; он смел и всегда готов пойти на риск. До сих пор эти способности находили лишь отрицательное применение. Как повернуть их в противоположную сторону?
Надо искать контакт. Это значит, надо наблюдать, познавать характер, приучать к себе, надо навязывать свою волю, раскрывать, побуждать, надо воспитывать, заботиться, надо, надо, надо... Их десятки, этих "надо", но нигде не сказано и не написано, каким образом их приложить к сидящему перед ним юному Николаю Николаевичу Зументу. Об этом не говорится ни в одном из методических писем, ни в одном учебнике психологии или сборнике статей по педагогике.
Конечно, где-то есть "ключик" для контакта, наверняка где-то он есть, а сейчас придется обойтись теми крохами сведений, которые удалось собрать. Надо создать у него впечатление, будто бы известно горазда больше. Киршкалн откидывается на спинку стула, тоже кладет ногу на ногу и начинает:
- Ну-с, вот и встретились. Помнится, на воле ты носил совсем другую прическу. Под Ринго Стара.
- А вы откуда знаете? - Зумент огорошен и забывает скрыть свое изумление. Он ожидал любого начала, но не этого.
- Почему бы мне не знать? Ты ведь почти каждый вечер болтался у кино "Звайгзне", чесал язык с девчонками и лизал "эскимо".
- Вы тоже из Чиекуркална? - осторожно спрашивает Николай. Теперь он пристально изучает лицо воспитателя.
- Все может быть, - уклончиво говорит Киршкалн. - Дело ведь не в этом. А такую девочку - Монику Озолинь ты не знаешь?
- Нет, - отвечает Николай после короткого раздумья, затем вдруг спрашивает, о чем-то вспомнив: - А это не Букаха?
- Нет, Букаха маленькая. Моника - девица статная, волосы длинные, под "колдунью". Да хотя где тебе знать, она с вашими не путается.
- Из святых, наверно, - ворчит Николай понимающе. - Знаем и таких тоже.
- Может, еще вспомнишь. Она с тобой на вечере танцевала. Да это неважно. Просто к слову пришлось, - отмахивается Киршкалн. - Но вот засыпался ты быстро. Или милиция поумнела, а?
- Милиция?! Черта с два! Это мы сами зарвались.
Надо было поаккуратней. Если бы в этот раз обошлось, Жук еще не один год давал бы дрозда на Чиекуре! - Он кривит рот и хмыкает. - "Милиция поумнела"! Ну и сказанули!
- Сколько ты получал на последнем месте работы? - меняет тему Киршкалн.
- Восемьдесят. Гроши! - небрежно бросает Николай. - Никто на это не проживет.
- Ну, а по-твоему, сколько надо?
- Сотни три, четыре. На работе разве столько получишь? А мы, бывало, за один вечер хрустов сто сшибали.
- Восемьдесят рублей - нормальная зарплата.
Бухгалтеры, например, продавщицы, многие служащие зарабатывают не больше.
- Вы чего, шутите? - усмехается Николай. - Они же не на зарплату живут.
- А на что?
Николай подмигивает. Веселый дядька этот воспитатель!
- А если подделать подпись, что-нибудь подчистить или приписать, если обвесить или торгануть из-под прилавка, пустить товар по другой цене тогда сколько выйдет? Три раза по восемьдесят да еще с прицепом.
- По-твоему, все так делают?
- А то нет? Только я сам таких фраеров ненавижу.
- Хорошо, допустим. А как тогда живут те, у кого такая работа, что ни на чем не смахлюешь? Возьмем хотя бы учителей.
Николай улыбается.
- Об этих и говорить нечего. Учителя же мрут с голодухи. Нам раз один подвернулся. Тюкнул ему по зубам - он с копыт долой. А в кармане - мелочи рубля на два; ботинки из искусственной кожи - совестно взять. Высыпали ему медяки его за шиворот и оставили сидеть на тротуаре.
- Сколько зарабатывает твоя мать на "Ригас мануфактуре"?
- Не знаю, тоже не густо, но мануфактура она и есть мануфактура.
- Как это понимать?
- Если сами не понимаете, то и не надо. Семейная тайна, - и Николай многозначительно улыбается.
- Так ты и ходил, значит, людей по зубам тюкал, - медленно произносит Киршкалн и, помолчав, продолжает: - А матери тоже ведь случалось возвращаться с работы поздно вечером. Если бы у нее вырвали сумочку или в зубы тюкнули, что бы ты на это сказал?
- В моем районе такого быть не могло.
- А в других районах?
- Жука знают повсюду и его мутер тоже.
- Ну, а если бы все-таки тюкнули? Допустим, по ошибке? - Киршкалн немного подается вперед, к Николаю.
- Кто ударил, тот бы со мной имел дело, - отрывисто говорит Николай. В выражении его лица произошла какая-то перемена, черные брови стянулись к переносице и похожи теперь на крылья ворона.
- Значит, свою мать ты жалеешь. А те, на кого нападаешь ты, тоже ведь кому-то отцы, кому-то матери.
- Жалею? - переспрашивает Николай. - А вы знаете, кто моя мать? неожиданно резко спрашивает он. - Если вы из Чиекуркална, то должны знать. А мне не стыдно. Мне наплевать. Она шлюха. Обыкновенная шлюха.
Николай вновь умолкает, брови медленно распрямляются.
- Мать, - после долгой паузы произносит он тихо и задумчиво, потом бросает вызывающий взгляд на воспитателя. - Давайте лучше о другом, не о бабах же болтать.
- В таком случае поговорим о твоем папаше.
Где он изволит нынче пребывать? - спрашивает Киршкалн, вспомнив графу в деле, где против имени отца значится "место жительства и работы не установлено".
- Папаша за Уралом коммунизм строит, - усмехается Николай. - Ну да. Сперва был в Иркутске, потом где-то еще, черт его знает где. Все за длинным рублем гоняется по большим стройкам. Я даже не знаю, какой он из себя, папаша мой.
- Н-да, - Киршкалн пристально смотрит на Николая. - А сам-то ты как намерен тут жить?
- Поглядим, там будет видно, - уклончиво отвечает паренек, и в глазах у него снова вспыхивают нахальные желтые огоньки. - Досрочное мне не светит.
Дело тяжелое да и в изоляторе схватил четыре взыскания.
Звонит телефон. Киршкалн снимает трубку. Говорит учитель Крум.
- Ты как, очень занят? Я хотел поговорить с тобой насчет Межулиса.
- Заходи. Буду у себя, - отвечает Киршкалн и, положив трубку, обращается к Николаю: - Итак, наше первое знакомство состоялось. Ничего не попишешь, кроме тебя, у меня ведь еще двадцать пять таких огольцов.
- Когда меня переведут в отделение?
- Скоро, уже совсем скоро.
Они идут по коридору в помещение карантина.
- Знаете, я, кажется, вспомнил ту Монику. Нет Ни у нее подружки по кличке Сарделька?
- Вроде бы есть, точно не помню. А пока - прощай, - кивает Киршкалн и оставляет Николая с надзирателем.
Чуть сутулясь, воспитатель идет по главной дорожке зоны к жилому корпусу отделений.
Да, приблизительно таким он и представлял себе Николая Зумента. Бесстыже откровенный, он тем не менее лишнего не сболтнет.
И снова семья! Эти семьи, эти легкомысленные матери и кочующие вдали от дома отцы. По сути, не семьи, а карикатуры на семью.
Чиекуркалнец! Киршкалн грустно улыбается. Теперь Николай видит в нем отчасти своего и долго будет теряться в догадках, что этому таинственному воспитателю известно, а что нет. И что еще за Моника? А эту Монику Киршкалн выдумал, и единственно, что ему доподлинно известно, это то, что в центре Чиекуркална действительно расположен кинотеатр "Звайгзне". Ах, ребята, ребята!
Теперь на какое-то время надо забыть о Зументе и подумать о Межулисе, юноше из прошлого этапа.
Тоже трудный тип, тоже не поддающийся влиянию, хотя и ничуть не похож на Зумента.
Когда Крум входит в воспитательскую пятого отделения, Киршкалн уже там. Согнувшись в три погибели, сидит за крохотным письменным столом. Длинные ноги в туфлях сорок шестого размера под ним не умещаются и потому торчат сбоку.
- Рад видеть светоч знания в моей келье. С твоим приходом сразу стало светлей!
- Брось, старина, издеваться! И так дела из рук вон плохи, - Крум не настроен шутить.
- Никогда не бывает так плохо, чтобы не могло быть хуже.
- До чего мудро сказано! - Крум придвигает стул цоближе к столу и садится напротив Киршкална. - Судя по настроению, ты мчишь вперед на всех парах.
- А у тебя никак дровишки на исходе? - усмехается Киршкалн.
- Еще немного, и - все. Ни черта, оболтусы, не учатся. У всех весна в голове. Мне это уже вот где. - И Крум проводит пальцем себе по горлу.
- Признание тяжкое. Но не поспешил ли ты о ним?
Крум смотрит на худое лицо Кирщкална. Виски совсем седые, хотя он старше всего лет на пять, на шесть. Глубоко посаженные глаза лукаво поблескиБают, а морщинки вокруг тонкого рта говорят о том, что он частенько растягивается и в добродушной улыбке тоже.
- Валдис Межулис в твоем отделении? - спрашивает Крум.
- Да, в моем, - Киршкалн напряженно распрямляет пальцы обеих рук. - В моем отделении и в твоем классе. - Он делает ударение на "твоем", но Крум пропускает его мимо ушей.
- Что ты скажешь об этом малом?
- Дело дошло до стычки? - отвечает вопросом на вопрос Киршкалн.
- Даже, не знаю, как это назвать, - Крум разводит руками.
Он давал на уроке новый материал и настолько увлекся рассказом, что позабыл, где находится. География была его давней слабостью. И вдруг лицо воспитанника Межулиса, сидевшего на самой первой парте, заставило его остановиться на полуслове. Оно, лицо это, было погасшим и безжизненным. Юноша сидел спокойно, руки сложены крест-накрест на крышке парты, но неподвижный, устремленный вдаль взгляд свидетельствовал о том, что слова Крума не достигают слуха ученика. Он даже не заметил, что учитель замолчал и смотрит на него. Не будь у этого парня широко раскрыты глаза, можно было бы подумать, что он заснул. Крум окинул быстрым взглядом задние парты. Да, там, как всегда, несколько человек задремали и теперь, растолканные соседями, хлопали сонными глазами и озирались по сторонам.
Крум, саркастически улыбаясь, отвернулся и стал смотреть на карту. Какой же он все-таки идиот! В который раз забыл, что этой шпане абсолютно начихать, как и о чем он рассказывает. И карта была для них не более чем пестрое полотнище, в которое на перемене можно запустить губкой или где-нибудь о краю написать на нем непристойное слово.
Спали несколько человек, - однако многие ли из тех, кто бодрствовал, следили за его повествованием?
