Читаем Коллекционер онлайн бесплатно
Lib.ru/Современная литература: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Помощь] Оставить комментарий © Copyright Евпланов Андрей Яковлевич (evplanov@narod.ru) Обновлено: 20/04/2012. 356k. Статистика. Роман: Детектив Андрей Евпланов
Коллекционер
(роман-притча)
Этот Турист, как из-под земли возник, точнее и не скажешь. А тут еще
дождь. Он то усиливался, то едва накрапывал, как будто собирался с силами,
или обдумывал, что бы выкинуть такое, чтобы автомобилисты встали на
уши, и не найдя ничего лучшего, обрушивался на дорогу сплошной стеной.
Так что все, кто осмелился все-таки выехать на ночь глядя за город, поневоле
ехали медленно, как на похоронах, напряженно всматриваясь в каждый метр
дороги, который выхватывал из мокрой темноты свет фар. И все-таки этот
Турист как-то выскочил на дорогу, так что Будылин не усмотрел. Только
тень мелькнула, и затем глухой удар...
Будылину поначалу даже в голову не пришло, что он сбил человека,
может, кошку или собаку - удар был совсем не сильный. Сначала он даже не
хотел останавливаться, противно было думать о том, как холодные струи
дождя попадут за шиворот. Но потом он представил себе раненую собаку,
которую к утру беспощадные колеса превратят в коврик, и, развернув,
машину поехал осматривать место происшествия.
Это место он сразу нашел, там был указатель на Шевелево, но никакой
собаки там не было, ни дохлой, ни покалеченной, а сидел человек на ящике и
ел хлеб.
- Ты что тут делаешь? - спросил Будылин, хотя и так было ясно, что
человек делал сидя на ящике.
- Ем, - услышал он в ответ. Голос был молодой, звонкий.
Будылин подошел поближе, посветил фонариком. Так и есть: почти
мальчишка, волосатый овощ с жиденькой бороденкой и рюкзачком за спиной
- ну прямо турист-автостпщик, ждет попутку среди ночи под проливным
дождем, и уписывает булку.
- Я здесь, кажется, собаку сбил, ты ее не видел? - спросил Будылин.
- Нет, собаки здесь не было, это вы меня сбили, - ответил Турист, не
переставая жевать.
- Какого ж черта ты под машину кидался, жить надоело?
-Я просто голосовал, а вы меня не заметили, и наехали. Вы не
подумайте, жить мне очень даже нравится, а если бы и не нравилось, я все
равно не смог бы нарочно бросится под машину. Говорят, самоубийцы, это
слабые люди, а мне так кажется, что они посильней нас. Вот, однажды, у нас
в детдоме воспитатель сильно избил меня за то, что я не сказал ему, кто у
него украл кинокамеру. И мне стало очень обидно, потому, что я даже не
знал, кто это сделал, а тут уборщица нашла камеру в кладовке, а ребята
подумали, что это я проследил, куда они спрятали вещь, и рассказал все
уборщице, которая иногда угощала меня пастилой. Мне стало так обидно,
что я назло всем решил повеситься, и даже приготовил бельевую веревку, но
как только подумал, что завтра по телевизору будут показывать "Белое
солнце пустыни", а я не увижу, и вообще ничего никогда не увижу, потому
что меня больше не будет, так сразу бросил веревку и убежал.
- С головой то у тебя все в порядке?
- В порядке, только колено побаливает, но это скоро пройдет.
- А куда тебе ехать?
- В Кирсановку.
- Ну, садись в машину, подвезу, а то еще сдуру под самосвал угодишь.
Турист запихал в рот остатки хлеба, и, прихрамывая, пошел к машине,
нескладный, худой, как будто весь на шарнирах, как будто клоун по
телевизору - при ближайшем рассмотрении, он оказался старше, чем
показалось с первого взгляда. Ему можно было дать и двадцать и тридцать, и
месяц за бродяжничество.
- Тебе, какое место в поселке?
- Не знаю, может, подбросите на станцию, а утром я разберусь. Я
собственно, в этих местах никогда не бывал. Мне один дядя с Украины
сказал, что здесь строят дачи и нужны плотники.
- Так ты плотник, а я думал поэт или рок-музыкант.
- Нет не музыкант, да и плотник из меня почти никакой, так кое-чему
научили в детдоме, но мне нравится работать по дереву, оно такое
податливое, и пахнет приятно. У нас в детдоме была столярная мастерская,
там нас учили делать табуретки, полки и разделочные доски. Раз в месяц
учитель труда возил наши поделки в город и сдавал в магазин. Он ругался,
когда мы делали что-нибудь не так, говорил, что у нас руки не из того места
растут, мог дать подзатыльник в сердцах, но все равно я ему очень
благодарен, за то, что теперь могу заработать себе на жизнь.
Там в мастерской были такие стеллажи, на которых сушились доски.
От них шел такой приятный смолистый дух, что казалось, будто гуляешь в
сосновом лесу. Я иногда, когда в мастерской никого не было, забирался на
самый верх и представлял, что лежу на лесной поляне, и меня вот-вот
позовут домой обедать.
Однажды я так замечтался, что уснул, а мастерскую закрыли на три
дня, потому что начались майские праздники, и всех старшеклассников
повезли на экскурсию в город. Я, конечно, мог стучать в дверь или кричать в
окно, чтобы меня выпустили из мастерской, но тогда мне бы попало, меня за
это могли посадить в подвал, а я не переношу, когда тесно и темно. У нас
был такой карцер в подвале, туда сажали тех, кто воровал и попадался. Я не
воровал, но однажды меня там заперли, заодно с теми, кто стащил из
красного уголка бархатное знамя. Там был очень низкий потолок, с которого
капала вода. Вот я и решил переждать праздники в мастерской, а потом,
когда ребята придут на урок труда, незаметно с ними смешаться. Вполне
могло случиться, что никто из воспитателей меня бы не хватился - ну,
увязался со старшими в город и все дела. А ребята могли подумать, что я
удрал из детдома, и держали бы язык за зубами. У нас многие мечтали удрать
из детдома, и, не потому что там так уж было плохо, а потому что просто
хотелось как живется в других местах.
Он замолчал, как будто ушел в воспоминания, и закрыл за собой дверь.
Определенно он был сейчас там, в своей мастерской, лежал на смолистых
досках, подложив руки под голову, и думал о том, как будет путешествовать,
когда вырастет.
- Ну, и чем закончилось твое приключение? - спросил Будылин, когда
понял, что остался один в машине.
- Какое приключение? - Турист все еще где-то летал.
- Ты уснул в мастерской, тебя заперли, а что было потом?
Будылин вдруг поймал себя на мысли, что поступает вопреки своему
принципу невмешательства в жизнь незнакомых людей. Какое ему дело до
детских переживаний этого овоща, которого он знать не знал, и знать не
желал.
Но Турист как будто ждал его вопроса. Он сразу оживился и покатил,
как под горку.
- Сначала мне было очень интересно, потому что один в мастерской и
можно был трогать все инструменты и вырезать, что хочешь из дерева, и
никто не скажет, что ты мучаешься дурью, но на следующий день очень
захотелось есть. Вода там была в умывальнике, а еды, конечно, никто не
оставил. Я попробовал жевать тонкие стружки, но вкус у дерева оказался
гораздо хуже, чем запах. Я уже про себя согласился с тем, что умру от
голода, но тут пришла уборщица тетя Клаша, и освободила меня. Она повела
меня к себе и накормила холодными котлетами. Я никогда в жизни не ел
таких вкусных котлет. В общем, никакое это не приключение, я даже не
знаю, зачем вам все это рассказал. Это все моя болтливость. Уж и
доставалось мне за нее, один раз мне даже хотели зашить рот.
- Как это зашить? - Турист начинал забавлять Будылина, посреди
необъятной темени и сырости его треп был сейчас как раз кстати.
- В прямом смысле слова, иголкой с ниткой. Они уже связали меня по
рукам и ногам и иголку приготовили, прокалили над свечкой, чтобы не
внести заражение.
- Кто это они?
- Извините, вот видите, как я плохо рассказываю, перескакиваю с
одного на другое, ну как тут не рассердиться на мою болтовню. Они - это
больные, ну, психи, короче говоря. Они меня связали простынями, и уже
хотели приступать, но санитар меня спас. Он услышал возню в палате, и
заглянул узнать все ли в порядке, а там они мне рот зашивают.
- А, так ты псих, теперь понятно, почему тебя понесло под машину -
чертей ловил.
- Во-первых, я не псих, хотя и провел два года в психиатрической
лечебнице, просто у меня был тяжелый стресс после несчастного случая.
Первое время я совсем не мог разговаривать, а потом, когда вылечился, уже
не мог остановиться. Вот и вывел из себя товарищей по палате, да так, что
они хотели зашить мне рот. А во-вторых, чертей я никогда не ловил, я только
говорить не мог, у меня был такой спазм на нервной почве, а в остальном я
был как все нормальные люди. А вам моя болтовня не мешает, а то я и
помолчать могу?
- Да нет, ты очень хорошо рассказываешь, и речь у тебя поставлена как
у учителя словесности. У вас в детском доме наверно была хорошая
библиотека, из которой ты не вылезал. Ты говоришь, как сверчок стрекочет.
Знаешь, китайцы за большие деньги покупают сверчков для уюта. Кругом
непогода, ветер, снег, а в углу сверчок, и все уже не так печально.
- Ну, тогда я вам расскажу, как попал в психиатрическую больницу, а
то вы еще подумаете, что я кого-нибудь зарезал и съел.
- Постой, постой, кажется, там, на дороге кто-то голосует.
Дождь кончился или почти кончился, так что можно было видеть, что
происходит на дороге. После поворота на Кирсановку дорога стала узкой и
извилистой, справа и слева, почти вплотную к ней подступали деревья, а
впереди маячила фигурка в светлом плаще с поднятой рукой.
- Это женщина, - заключил Турист. - Ночью в такую погоду одна на
дороге...Может, что-то случилось?
Женщина попалась неразговорчивая, сказала только, что ей надо на
станцию, уселась на заднее сиденье, и молчок. Турист пытался ее
разговорить, стал рассказывать, как его однажды чуть не вытолкнули из
электрички за то, что он не хотел выпить пива, которым его угощали
подгулявшие подростки, задавал какие-то вопросы. Но она отвечала
односложно и с большой неохотой, попутчик ее явно не интересовал, да и
вообще ничего не интересовало кроме, наверно, цели движения. Судя по ее
напряженному выражению лица, можно было подумать, что она мысленно
все время подгоняет машину, и досадует на то, что едет слишком медленно.
- Опаздываете на электричку? - спросил Будылин только, чтобы
прервать напряженное молчание, которое начинало действовать ему на
нервы. Вдруг все неприятности, которые одолевали его в последнее время,
всплыли из глубины сознания: скандал, который ему закатила любовница,
перед тем как уйти к другому, непонятная болезнь жены, проблемы с
дочерью, отказы клиентов от контрактов.
- Ну, на электричку, вам-то что, - грубо ответила пассажирка, давая
понять, что не намерена вступать в контакт со случайными людьми.
"Вот дура, - подумал Будылин, - и чего бесится. Ее подобрали на
дороге, мокрую курицу, везут, куда ей надо, а она тут характер показывает.
Высадить на хрен и все дела".
Стараясь не выпускать из виду дорогу, чтобы не попасть ненароком в
выбоину, он мельком взглянул в зеркало заднего вида, чтобы получше
разглядеть пассажирку. Образ соответствовал голосу: стрижка короткая,
пиджачок в полосочку - стиль независимой женщины, которая и так на фиг
никому не нужна. Глаза глубоко посажены, брови выщипаны, губы тонкие -
не лицо, а маска в современной комедии дель арте - менеджер среднего
звена.
"Специалист по связям с общественностью в промышленной
компании, может быть даже с участием иностранного капитала, -
предположил Будылин. - Старательная сотрудница, читает "Коммерсантъ",
учила английский на корпоративных курсах, "откатами" не избалована, в
одиночку воспитывает сына-оболтуса, и думает, что с мужиками завязала раз
и навсегда. В общем, курица несчастная, каких сейчас полно развелось в
нашем несчастном отечестве".
За деревьями показались станционные огни, и машина выкатилась на
привокзальную площадь. Собственно, это была никакая не площадь, а
пятачок с огромной лужей посредине, зажатый с трех сторон лавками,
которые с некоторых пор стали "супермаркетами", киосками и ларьками,
сохранившимся с тех времен, когда Кирсановка еще считалась рабочим
поселком. В одном из "супермаркетов" горел свет, значит, ждали последнюю
электричку, чтобы все, кто не успел запастись спиртным заранее, могли
затовариться на месте.
- Railway station. Pleasant to you a way! - обратился Будылин к
пассажирке, чтобы проверить свое предположение относительно ее
социального статуса.
- Thank's, - криво усмехнулась менеджер по связям, как будто
отмахнулась от надоедливой мухи. Порывшись в сумочке, она сунула
Будылину сотенную бумажку и выскочила из машины прямо в лужу.
- Чума, - покачал головой Будылин, и протянул бумажку Туристу, -
Возьми, парень, тебе пригодиться.
Тот машинально взял купюру, аккуратно сложил ее пополам,
расстегнул рюкзачок, застегнул рюкзачок. Он явно медлил с уходом.
- А может у вас есть какая-нибудь плотницкая работа? Ну, там
подновить забор, укрепить крыльцо. Я и баньку могу поставить, только тут
помощник нужен. Но, если надо я могу поискать, говорят, тут где-то идет
большое строительство, так что наверняка понаехало много желающих
заработать.
- Банька у меня есть - там и переночуешь, - сказал Будылин, как будто
подумал вслух, - а утром позавтракаешь, и пойдешь искать работу. На
станции тебе, Турист, делать нечего, там даже приткнуться негде.
- Спасибо, только я не понимаю, почему вы меня туристом называете,
я ведь никогда не ходил в походы, хотя всегда хотел путешествовать, идти за
облаками и спать где ночь застанет, может прямо на траве.
- Наверно потому, что ты сам, как трава - дождик намочит, солнышко
обсушит и ты доволен.
Сто лет назад тут, где теперь поселок, были одни еловые леса да
болота. Ближайшее жилье располагалось за речкой - барская усадьба, где
некогда мучительно переживал период полового созревания великий поэт.
Потом всю землю в округе купила богатая вдова и меценатка
Кирсанова. Ее муж помимо нескольких магазинов владел еще и роскошными
банями, куда любили хаживать писатели, художники и актеры. Сама
Кирсанова тоже не была чужда искусству, в молодости она играла в театре
служанок. Вот она и задумала построить здесь дачи и сдавать их творческой
интеллигенции, и даже договорилась со своим старинным приятелем -
министром путей сообщения, чтобы вблизи поселка был полустанок.
Богема жить колхозом не захотела, из людей, близких к искусству, дачу
в поселке снимал только бухгалтер Румянцевского музеума. В остальных
домах жили чиновники средней руки.
После революции поселок стал вотчиной Большого театра. Рядом со
скромными домиками тщеславной банщицы выросли терема теноров,
чертоги дирижеров и шале балерин. Летом из распахнутых настежь окон
лились волшебные звуки кларнетов, скрипок и фортепьяно. По вечерам на
открытых верандах слышался смех небожительниц и звон бокалов. На
эстраде у пруда Нейгауз играл мазурки Шопена и пела Нежданова. Об этом
золотом времени сейчас напоминают только названия улиц - Рубинштейна,
Глинки, Шаляпина...
Тенора и балерины как-то незаметно растворились в массе
родственников. Дачи и участки великих делились сначала между прямыми
наследниками, потом между отпрысками наследников, и так до тех пор, пока
не теряли своей дачной привлекательности, и не превращались просто в
жилье для рабочих и служащих.
Эти уже жили здесь постоянно, возводили русские печи в летних шале,
