Читаем Русский язык при Советах онлайн бесплатно

Книга эта написана бывшими питомцами одного из крупнейших университетов Советского Союза. Обширный иллюстративный и критический материал, собранный в результате кропотливой работы, также как и личные наблюдения, помогли авторам осветить наиболее показательные и характерные моменты русского языка советского периода. Однако, в связи с тем, что данная книга является попыткой посильно разрешить филологическую задачу, которой должна была бы заняться целая группа научных работников, авторы отчетливо сознают неизбежность ряда погрешностей и недоработанностей. Поместив в предлагаемой вниманию читателей книге многочисленные примеры лексики и фразеологии русского языка советского периода, авторы продолжают работу над составлением словаря неологизмов. Этот словарь, выйдя отдельным изданием, сможет дополнить и завершить как данную работу, так и вышедшие до сих пор словари советских сокращений, почти совершенно не уделяющие места неологизмам неаббревиатурного характера. Пользуемся случаем с глубокой благодарностью отметить неизменное и дружеское внимание к нашей работе покойного В. М. Зензинова, а также выразить искреннюю признательность В. Г. Гаевскому за ценные и существенные замечания.

Данная работа отнюдь не претендует на полноту освещения развития русского разговорного и литературного языка при советах. Необъятность русского языка и быстротечность его форм в указанный период приводят к тому, что всесторонняя систематизация новых явлений в русском языке оказывается исключительно трудной. Относительно капитальными можно назвать работы А. Селищева – «Язык революционной эпохи» (1928) и Г. Винокура – «Культура языка» (1928), посвященные этому вопросу, но изъятые в скором времени по выходе в свет.

Ряд ценных указаний и замечаний содержится в книге М. Горького «О литературе». Под этим названием Государственное издательство художественной литературы выпустило в 1935 г. сборник статей маститого писателя, включающий и статью «О языке», а также знаменитые письма начинающим писателям.

Остальная же литература – в основном журнальные статьи, объем которых сам по себе не дает возможности широко осветить проблему, хотя подчас и там можно найти содержательный и ценный материал, к которому, в первую очередь, следует отнести статью проф. Л. Щербы «Современный русский литературный язык» (Русский язык в школе, № 4, 1939). Безусловно заслуживает внимания ряд статей Л. Борового под общим названием «Новые слова», помещенных в «Красной Нови» (1938-40). Их автор оригинально и глубоко освещает некоторые явления советского языка, как, например, популяризацию и доосмысление многих техницизмов и профессионализмов, русификацию технической терминологии и др.

Как бы дополняющей по неизвестным причинам оборванную работу Л. Борового является статья видного советского лексикографа С. Ожегова – «Основные черты развития русского языка в советскую эпоху», помещенная в Известиях Академии Наук СССР за первый квартал 1951 года. В этой интересной статье отмечаются разнообразные специфические черты русского языка советского периода, но все они, конечно, рассматриваются в подчинении партийному критерию, т. е. «закономерным» считается всё, согласующееся с генеральной линией партии, и отходящим от литературной нормы всё, стихийно творимое народом.

Интересен, хотя и несколько пуристичен, «Фельетон о русском языке и критике» Константина Федина, помещенный в «Звезде», № 9, 1929. В статье Н. Степанова «О словаре современной поэзии» (Литературная Учеба, № 1, 1934) находим анализ форм советской поэзии, являющейся одним из факторов литературного языка. Определенные темы по советскому языку нашли свое отражение и в отдельных книгах: Гус, Загорянский, Коганович «Язык газеты» (1926), П. Верховской «Письменная деловая речь» (1930), «Язык литературы» В. Гофмана, вышедшая в 1936 г., а позже «Язык газеты» – практическое руководство для газетных работников, вышедшее под ред. Н. Кондакова в 1943 г.

Из более ранних работ следует назвать книгу А. Горнфельда «Новые словечки и старые слова» (1922), где автор осуждает крайности «молодого» русского языка революционной эпохи, подобные крайностям породившего их режима. Критика таких новых явлений в языке, как бытовые и политические штампы, сатирическая расшифровка аббревиатур и многое другое, не могла найти отражения из-за цензурных условий. Дерзавшие же быть объективными авторы подвергались репрессиям, а их книги – изъятию (Селищев, Винокур).

Не в обиду будь сказано русским людям, наиболее систематической работой по освещению русского революционного языка в течение долгого времени являлась книга француза Андре Мазона «Lexique de la guerre et de la revolution en Russie» (1914-18), изданная в 1920 г., в Париже. Согласно, общему положению, что нет пророка в своем отечестве, Мазон оказался пионером в исследовании новых языковых моментов, появившихся в начале революции 1917 г. Несмотря на недостаточность материала – только за два года революции – и на небольшое количество литературных источников (преимущественно пресса), Мазон смог, даже при формально-грамматическом подходе, наметить главнейшие особенности революционного языка: аббревиацию, как характернейшее морфологическое явление, роль иностранных заимствований и имен собственных. Им даже затронута область сатирического в языке.

Как бы дополнением к работе Мазона явилась объемистая статья E. Mendras: «Remarques sur la vocabulaire de la Revolution russe», помещенная во втором томе Трудов института славяноведения (Париж) за 1925 год. Не претендуя на какую-либо оригинальность трактовки, французский ученый попытался систематизировать те особенности в русском языке, которые были привнесены в него за первые годы Революции. Mendras удалось отметить многие моменты, а именно: 1 – наиболее продуктивные элементы аббревиации; 2 – уродство многих аббревиатур; 3 – нагнетание варваризмов; 4 – наиболее распространенные окончания; 5 – совмещение русских и иностранных морфем; 6 – усиленную деривацию имен собственных; 7 – переименование городов и 8 – наименование новорожденных в честь вождей революции.

Если у Mendras аббревиация являлась только начальной темой его исследования, то у шведской лингвистки Астрид Бэклунд она оказалась самодовлеющей. Именно изучению советских аббревиатур посвящена ее диссертация «Die univerbierenden Verkurzungen der heutigen russischen Sprache» (Uppsala, 1940).

Эта работа выдержана в классическом духе компаративизма и в ней даны многочисленные параллели из западноевропейских языков. Но, хотя А. Бэклунд очень старательно исследовала многообразные русские сокращения и попыталась дать им стройную классификацию, она, как иностранка, допустила, например, утверждение, что в русском языке отсутствуют «выщербленные» аббревиатуры типа немецкого слова Sonnabend (из Sonn tagabend), тогда как в действительности подобными являются военкомат, наркомат, сокращенные из «военный, народный комиссариат», и др. Нельзя также согласиться с мнением автора, находящегося под влиянием польского лингвиста С. Яшунского и считающего, что изначальные русские алфавитные аббревиатуры восходят к польским.

Следует также остановиться на небольшой, но интересной и насыщенной материалом статье Эгона Бадера «Die russischen Neuworter», помещенной в третьем номере журнала «Osteuropa» за 1952 год. Автор, издавший словарь русских сокращений, давно интересуется вопросом советских новообразований. К сожалению, в упомянутой статье немало неточностей и ошибок. Так, Бадер зачисляет в разряд советизмов такие слова, как «сессия», «айсберг», «багажник», «пылесос», «флотоводец» (кстати, приведенный еще Далем) и многие другие, считая даже «Чебоксары» советским наименованием.

Говоря о переименовании городов в память революционных событий, Бадер, как один из примеров, приводит наименование бывшего Надеждинского прииска. Этот поселок городского типа в Бодайбинском районе Иркутской области носит теперь название Апрельска не в честь Апрельских тезисов Ленина, как утверждает Бадер, а в память жертв так называемого «Ленского расстрела», произведенного 4 апреля 1912 года.

Интересной работой, вышедшей за границей, но написанной уже нашим соотечественником, следует назвать небольшую, в семьдесят страниц малого формата, книгу Сергея Карцевского «Язык, война и революция», Берлин, 1923. Не проводя резкой грани между языком России до революции 1917 г. и после нее, автор пытается выявить элементы русского языка, вообще характерные для революционных периодов, и таким образом включает в поле своего зрения войну и революцию 1905 г., давших образцы лексики, а главное «механической» морфологии (имеем в виду аббревиацию), очень развившихся в эпоху Первой мировой войны и, особенно, революции 1917 г.

Кроме труда Карцевского, нам известны отдельные заметки в периодической прессе и две статьи: Л. Ржевский, «Живое и мертвое слово» (Грани, Лимбург, № 5, 1949) и Л. Тан, «Запечатленный язык» (Новый Журнал, Нью-Йорк, XXIII, 1950). Обе увлекательные статьи написаны, очевидно, одним и тем же лицом. В 1951 г. вышла в свет брошюра того же Л. Ржевского – «Язык и тоталитаризм», являющаяся, по сути, вариантом указанных выше статей.

Если работы Мазона, Карцевского, Селищева и Винокура посвящены, главным образом, новому в лексике и в незначительной степени новому в морфологии русского языка послереволюционного периода, то о чем-либо новом в области синтаксиса нет вообще никаких исследований. Что касается синтаксических изменений в пределах советского периода, то хотя мы и находим в редактированном и частично составленном акад. В. Виноградовым специальном труде «Вопросы синтаксиса современного русского языка» в качестве рабочего материала советскую литературу, но без какого-либо акцента на ее исключительности или обособленности по отношению к синтаксической структуре русского языка дореволюционной эпохи.

В пределах Советского Союза изучению современного русского языка, особенно его последнего – советского периода, уделялось исключительно мало внимания. Здесь можно усмотреть две основные причины. Первая – это слишком большая рискованность темы, именно из-за ее крайней актуальности, постоянная опасность не угодить кремлевским законодателям, высказаться не в унисон с генеральной линией партии. Показательно, что только двое из языковедов (проф. А. Селищев и проф. Г. Винокур) отважились, как мы упоминали выше, создать более или менее капитальные труды по этому вопросу, и оба оказались жертвами своей «дерзости». Впрочем, из-за недостатка кадров, оба этих видных ученых были позже «прощены» и привлечены к работе.

Вторая причина – это общее направление советского языкознания, санкционированное до войны Кремлем и шедшее под знаком палеонтологического анализа, введенного с «тяжелой» руки акад. Н. Марра и ограниченного в своих исследованиях преимущественно древнейшими стадиями языка.

Совершенно справедливо многие ученые-лингвисты Советского Союза [1]жаловались на отсутствие в советских вузах факультативных курсов по русскому литературному языку или хотя бы кружков любителей живого русского языка, а самое главное в СССР до войны даже не было ни одного научного центра, занятого специальным изучением русского языка. Так, например, имевшийся в Москве Институт языка и письменности народов СССР не включал в свою программу… русский язык.

В последнее время интерес к изучению русского языка значительно повысился. Так, уже в 1944 г., параллельно существовавшему с 1930 г. в системе Академии Наук СССР Институту языка и мышления, был создан специальный Институт русского языка. Правда, в 1950 г., после знаменитой сталинской дискуссии о советском языкознании и «разоблачения» старого марровского руководства обоих институтов (акад. И. Мещанинова и проф. Ф. Филина), последние были слиты в единый Институт языкознания, во главе которого был поставлен крупнейший советский лингвист в области русского языка акад. В. Виноградов [2].

Говоря о возрождении интереса к родному языку в «послемарровский» период, нельзя обойти молчанием и книгу Галкиной-Федорук, «Современный русский язык: Лексика» (1954). В этой работе, как и в других лингвистических работах послевоенного времени, по-прежнему не выделяется специфика русского языка советского периода, за исключением момента аббревиации.

Всё же курс университетских лекций Галкиной-Федорук по лексике интересен для нас тем, что он свидетельствует о некоторых сдвигах в рассмотрении русского языка в целом, а таким образом и в определении его движения в последний период.

Вопросу специфики русского языка советского периода посвящена последняя, очень незначительная по размерам (всего 10 страниц), глава книги А. Ефимова «История русского литературного языка» (1954).

Выдержанная в стиле дифирамба советскому языку, эта глава, игнорируя отрицательные моменты, дает в искаженном ракурсе якобы образцовый «новый большевистский стиль речи».

Совершенно естественно, что размер главы не позволяет читателю познакомиться основательно с такими характерными особенностями советского языка, как формальные и смысловые неологизмы, явление аббревиации, распространение профессиональных диалектизмов и многие другие. Все они только намечаются автором.

Касаясь, опять-таки, недостаточности изучения русского языка именно советского периода, кроме вышеуказанных моментов следует отметить и разницу во взглядах на составные элементы русского языка при советах. Это в свое время было сделано Л. Успенским в его статье, помещенной в чешском журнале «Slavia», за 1931 г. (стр. 270):

«Наиболее важными факторами в деле организации современного русского языка отдельным авторам кажутся: 1) интеллигентская речь, 2) жаргон войны и армии, 3) язык городского «дна» (в частности, воровской арго)».