Читаем У любви краски свои онлайн бесплатно

Иван Егорович давно уже намеревался пойти показаться в больницу, но, как всегда, дел было невпроворот: одно, другое, третье. А вот позавчера так прострелило сердце, аж дохнуть было тяжело. И сегодня то же самое. Вернулся с работы — сердце по-прежнему ноет. «Дела делами, и не заметишь, как скопытишься, — подумал Иван Егорович. — Пошаливает сердчишко…»

«Вот положат в больницу, — прикидывает про себя, — кто знает, насколько там задержишься. Надо бы успеть побывать в летнем лагере, поговорить с доярками. Показатели надоев что-то вниз покатились».

Перекусив немного, пошел в правление колхоза, здание которого недалеко от дома Паксяськиных.

Шофер Килейкин уже ждал его.

— Запряг мерина? — подошел Паксяськин к Саше, поздоровался с ним, протянув руку.

— Накормил досыта, чтобы потом не проголодался во время поездок.

— Хорошо. Сегодня нам, Саша, во многих местах надо быть. Подожди немного, скоро поедем.

И вот они уже едут по длинной, вытянутой лентой узкой дороге, вдоль которой по обеим сторонам раскинулись широкие поля, где шепчутся между собой колосья ржи. Иван Егорович радуется, глядя на хлеба: «Как вытянулись! И не заметишь — жатва начнется».

Перед глазами вдруг встали два бесхозных комбайна. Не отыскалось пока желающих работать на них. «Вновь пойти с поклоном к кому-то из трактористов, возможно, кто и согласится пересесть на комбайн…» Нерадостные это мысли. Молодежь заканчивает школу, и — в город. Ладно еще, если едут туда на учебу. Но ведь и оставшиеся здесь через год-другой намыливаются туда же. Как же быть нам, селянам? «Зря я согласился на должность председателя колхоза, — размышлял Паксяськин. — Хватило бы и ярма заведующего фермой. Дети выросли. Дочка Лида вроде с мужем ладно живет, вдвоем в соседнем селе учительствуют, внучка — веселушка, на радость всем растет. Да и сын Петр в этом году завершит учебу, любимую для себя профессию приобретет, по душе работу найдет, прокормится. Много ли нам с женой надо?.. Как только дал уговорить себя другу?! Думал, слажу, не стал перечить Серафиму Григоричу, ведь придется работать с односельчанами, здесь я всех их знаю. Но… и под гору, конечно, не скатываемся, и в то же время галопом не можем скакать. Не хватает работников. Ни уговорами, ни угрозами не можем оставить парней да девчат в селе. Ничего в голову не приходит, как их задержать здесь. А ведь многие из колхозников уж преклонного возраста. С ними много не наворочаешь. Все в город, в город…»

Саша заметил пасмурное настроение предколхоза, желая ободрить его, сказал:

— Э-эх, день сегодня какой — ни облачка на небе! В такой погожий денечек грех унывать, Иван Егорович.

— Сам знаю, что не гоже настроение портить, да куда денешься? — словно проснулся Паксяськин. — Не все в жизни радует. Вот, почитай, и днем и ночью с тобой в делах-заботах: туда-сюда, туда-сюда. И все же никак не успеваем везде. В одном месте завал, в другом… неразбериха. Кажется, всего себя отдаю делу, лада же нету.

— Не тужи, Иван Егорыч, и у предыдущих председателей колхоза не лучшим образом шли дела, если еще не хуже.

Саша по-своему понимает все. Ему до Паксяськина двух председателей колхоза пришлось возить, много своими глазами видел, что и как. Поэтому считал: никаких причин для больших огорчений нет.

— Терзаешь себя излишне, Иван Егорыч, так и здоровье подорвать можно.

— Не научился спустя рукава работать. Взялся за гуж — не говори, что не дюж. Не такими бы хотелось видеть дела «Сятко».

— Э-э, Иван Егорыч, Москва не сразу строилась. Не волнуйся, что не везде успеваешь, — тоном знатока успокоил Килейкин. — Замечаю, в последнее время частенько за сердце хватаешься, — жалеючи говорит он. — Кое-что иногда пропускай мимо души, Иван Егорыч.

— Да ладно, Саша. Захомутал я себя, придется теперь везти воз. А насчет сердца… — он правую руку приложил к груди. — Сегодня после посещения лагеря съездим с тобой в райбольницу Сурска, покажусь врачам.

Доехали до окраины леса. Паксяськин вышел из машины первым.

— Красота-то какая!

От увиденного душа полнилась тихой радостью. Ноги по колено утопают в густой зеленой траве. От дуновения ветра переговариваются между собой листочки на деревьях. Дальний пригорок кажется упирающимся в небо. Он весь порос низкорослыми деревьями, кустарником. Под горой змейкой, сверкая на солнце, течет речка Сияна, спешит, спешит куда-то в неведомую даль нести свои воды. Куда ни кинешь взор — всюду ширь полей, радующая душу колосящаяся рожь.

Сердце упивалось трелью соловья, красивым пением других птиц. Запахи трав дурманили Ивана Егоровича. Он молча вдыхал эти ароматы, вслушивался в многоголосый хор птиц. Затем спросил:

— И что за злые ветра сдувают отсюда, от такой вот красоты молодых людей? Как только силы у них находятся для расставания с родным домом? Не доходит до меня такое, никак не разумею своей башкой.

— Дали манящи. Это — закон природы, — задумчиво произносит Килейкин.

Он и сам задумывался когда-то об этих далях. Однако все же гнездо Саша свил у себя в селе: женился, ребенок есть, дом построил. Теперь нисколько не кается, что никуда не уехал. Наоборот, считает: лучше села для него ничего нет на свете. На уезжающих из родных мест молодых людей все же смотрит с грустинкой, но в то же время с гордостью: каждый находит именно свою дорогу жизни. Да, в городе, возможно, кое-кому и лучше, но ведь и здесь прикипает душа к деревенскому укладу. Он по себе это знает, и никто уж его не уговорит покинуть родные края. Парень твердо уверовал: правильный выбор сделал среди жизненных тропинок.

Летний лагерь отсюда совсем рядом, поэтому доехали до него быстро. Коров в калде не было, видимо, еще паслись где-то. Доярки мыли пустые фляги, опрокидывали их и надевали для сушки на столбушки ограды.

— Здорово, бабоньки, — обращение Паксяськина адресовалось всем.

— Здоровеньки булы, Иван Егорыч, — с улыбкой на устах ответила на приветствие немолодая доярка.

— Много сегодня надоили? Что-то не радуют показатели, — вытащил он из нагрудного кармана бумаги, стал рассматривать их.

— С этими иродами, Иван Егорович, не только молочных рек не будет, ручеечки и те, смотри, кабы не высохли, лихоманка на них, — начала, быстро выговаривая слова, пятидесятилетняя доярка Анна Праксина. — Бесстыдники, кручено-верчено, пастухи.

На самом деле, сколько раз уж ругались доярки с колхозными пастухами. Все бестолку. А с чего бы им хорошо работать, когда все равно ведь платят одинаково? Немного погоняют коров туда-сюда и быстрее — к речке, водичкой поят. Никита с Тимофеем по «лодырничанью» один другого хлеще. Загонят коров на песочек около Сияны, и день-деньской заставляют «отдыхать» их там. А зачем утруждать себя, когда зарплата утвердившаяся?

— Тэ-экс, и почему до сих пор молчите?

— А-а, — махнула рукой Праксина, — толку-то? Что, замену им найдете? Не верится. Откуда? Ломаный грош корысти от ругачки с ними.

— Погоди вот, пойду нагоняй дам им, креста на них нет, — зажигается Паксяськин. — Где пасут сегодня?

— Пастбище у них одно: под горой, а затем — к речке, ежедневно этим маршрутом ходят, и луг уже весь истоптан, — недовольно сообщает Праксина.

— Сейчас же поехали туда, Саша. Я такую взбучку им дам, до конца дней своих помнить будут.

Коров, на самом деле, заметили около Сияны. И времени было не так много, надо было еще где-то попастись скотине на травке, коровы же «отдыхали» у речки. Из пастухов находился здесь только один.

— Почему так рано загнали их сюда?! — громко закричал на пастуха председатель колхоза. — Где твой напарник?

— Корова провалилась в торфяную яму. Никита побежал туда. Кто знает, вытащит или нет. Я вот стадо караулить остался. Не успеваю туда-сюда бегать.

— Вижу, как стараетесь, олухи царя небесного. Где бродят коровы: по торфяникам, ямам — ничегошеньки не волнует вас. Вот пропадет хотя бы одна из них, все до копеечки заплатите! — И уж несколько более спокойным тоном Паксяськин спросил: — Где провалилась корова?

— Да вон, недалеко отсюда, — пастух кивнул головой в сторону лесочка.

Около торфяной ямы увидели размахивающего прутом второго пастуха. Ругаясь семиэтажным матом, он орал на корову. Видимо, таким образом пытался выгнать ее из ямы.

«Нет, самой вряд ли выбраться», — подумал Паксяськин и обратился к шоферу:

— Саша, есть у тебя веревка? Втроем, возможно, и вытащим.

Долго не раздумывая, Саша подошел к багажнику, нашел там веревку, скинул с себя штаны, рубашку и в одних трусах спустился на дно ямы, попытался просунуть под животом коровы веревку. Один конец держал Иван Егорович, за второй, как только Саша осуществил задуманное, ухватился Никита.

Корова уж, почитай, была на берегу, когда Иван Егорович вскрикнул от сильной боли, пронзившей левую сторону груди. С судорожно прижатой к груди рукой упал на землю.

Саша от испуга вначале не знал, что и делать ему. С Никитой осторожненько отнесли Ивана Егоровича в машину, уложили на заднее сидение. Никита сел с председателем колхоза рядышком, приподнял голову Паксяськина к себе на колени, одной рукой придерживал его, чтобы тот не свалился.

Машину в районную больницу Саша вел осторожно, чтобы было как можно меньше тряски.

После врачебного осмотра Саше с Никитой объяснили:

— Инфаркт, больного в реанимационную палату отправили. Пока жив. Что будет дальше — время покажет.

— От нас чт-то-н-нибудь нужно? Ч-чем можем помочь? — заикаясь, спросил Килейкин.

— Пока ничего, — успокаивающе объяснил врач, — все, что необходимо, сделаем сами. Отпустит болезнь — его счастье. Скрывать не буду: состояние больного тяжелое.

Саша с Никитой грустные, с понурыми головами вышли из больницы, сели в машину и поехали в Лашмино.

«Пора бы уж и появиться, видно, дела непредвиденные задержали», — прикидывает про себя Петя. Сам все посматривает на наручные часы. Порой приложит их к уху: не остановились ли. Петя и не припомнит, когда с таким волнением приходилось ему ждать любимую на условленном месте встречи. Хотелось как можно быстрее увидеть Наташу и сообщить ей о своей огромной радости. Сегодня вручили ему диплом, где было написано: Петр Иванович Паксяськин с отличием закончил сельскохозяйственную академию имени К.А.Тимирязева. Теперь лашминский парнишка — ученый-агроном. Во время вручения диплома декан также сказал Паксяськину: как отличника ученый совет академии рекомендует его в аспирантуру.

Петя с Наташей всегда встречаются у памятника Пушкину. Это их излюбленное место. Совсем недалеко от этого памятника они и познакомились.

Вспомнился Пете незабываемый тот день, и посветлело на душе.

Три дня оставалось до праздника Октября. На улице было солнечно. Пусть уже порой и прохладно становилось, по утрам заморозки, но днем еще было тепло. После занятий Паксяськин решил прогуляться по красивым московским улицам, немного развеяться. Не доходя до памятника Пушкину, увидел идущую навстречу девушку. На ней был темный кожаный плащ, через левое плечо перекинута сумочка. Густые русые волосы, на солнце отливающие золотом, касались плеч. Поравнявшись с ней, Петя отметил ее милое лицо. Узкие, словно лунный серп, брови, теплый взгляд крупных, глубоких глаз. Красота девушки поразила его. Встретились взглядами, незнакомка улыбнулась пристально всматривавшемуся в нее прохожему.

Петя и сам не заметил, как по-эрзянски выдохнул:

— Шумбрат, мазыйка! Здравствуй, красавица!

Вдруг девушка остановилась и, лукаво улыбнувшись, сказала:

— Шумбрат-парт теть, аля! Привет, привет тебе, добрый молодец! — и засмеялась.

Паксяськин опешил, встал, как вкопанный, глаза расширились от удивления, не может отвести их от девушки. Чего другого, но этого никак не ожидал услышать: в центре Москвы, где снует столько людей, нежданно-негаданно встретилась ему эрзяночка.

— Т-ты… эрзянка?!

— Представь себе. — И добавила: — Думал, за иностранца приму по речи твоей?

— Неверо-оя-ятно, — качает головой Петя. — Ты коренная москвичка?

— Нет, я из Сибири. Там родилась. Маленькой еще, шестилетней, родители привезли сюда.

Смотрит Петя на девушку и никак не наглядится, так понравилась она ему. Его даже робость какая-то обуяла вдруг: вот возьмет и сейчас же уйдет от него такая красавица, долго не задержится рядом. Та же, наоборот, и не думала уходить. Отошла немного в сторону от идущей толпы, чем дала понять: у нее также появилось желание продолжить беседу с парнем.

— А я из Мордовии, — начал рассказывать Петя. — Есть там такая речка Сияна, на ее берегах раскинулось село Лашмино. Родился, жил в тех местах. После армии вернулся туда же. Два года работал на тракторе. Теперь вот в сельхозакадемии учусь. Вот, кратко и вся моя жизнь как на ладошке развернулась. — Немного помолчал. — Не прогонишь, если немного провожу тебя?

— Попробуй, — улыбнулась девушка.

— Давно на родном своем эрзянском языке ни с кем не разговаривал, хочется побалакать. Только давай сначала познакомимся. Со дня рождения меня Петром величают! — и первым протянул свою руку.

— Шустрый, видать, ты парень… — все с той же милой улыбкой смотрит на Петю девушка. Тот ждал, что о себе скажет незнакомка. — Зовут меня Наташа. Как и ты, учусь, только в консерватории.

И вот уже они медленно шагают по залитой лучами солнца улице, мирно беседуя. Петя проводил Наташу до дома. Договорились встретиться и завтра, у того же памятника…

И сейчас вот снова ждет не дождется девушку, разные будоражащие мысли лезут в голову: «Почему никак не идет? Не случилось ли уж чего?»

Вспомнился ему вдруг тот вечер, когда они с Наташей возвращались из театра. Почти уже месяц истек со дня знакомства. Время было достаточно позднее, редко когда встречались прохожие. Петя, как всегда, проводил девушку до дома и хотел было уже попрощаться с ней, как заметил быстро идущего в их сторону долговязого парня, следом за которым шагали еще трое. Приблизились к Пете с Наташей, встали, как вкопанные, закурили.

— Это тот самый Владислав, о котором рассказывала тебе, — сказала Наташа. — Давно уже ухлестывает за мной. До нашего знакомства с тобой несколько раз ходили с ним вместе в кино, театр. Однако… душевной близости у нас с ним никогда не было, поверь мне.

— Выходит, «поговорить» решили, — не выказывал Петя своего волнения.

Высокий парень подошел к парочке совсем близко, пристально всмотрелся в лицо Пети, буравя его глазами, с издевкой бросил:

— Заруби себе на носу: забудь сюда дорожку. Это первая моя заповедь, тебя касающаяся. Вторая — считай, что никогда раньше нигде не видел этой девушки, — указал пальцем на Наташу. — И третья… Наташка, иди домой, ложись спать, устала за целый день, прошу тебя. Детское время закончилось. Мы же здесь… мужской разговор заведем.

— Влад, с ума не сходи, — испугалась Наташа.

— Ниче, ниче, иди спи, не волнуйся, — с вызовом сказал Владислав.