Читаем Обрученные войной. Записки из семейного архива двух фронтовиков онлайн бесплатно
Обрученные войной. Записки из семейного архива двух фронтовиков
Воистину Андрей Черкашин и Евгения Соколова были обручены войной. Раненый офицер и военный врач навсегда связали свои жизни. О том, как они нашли друг друга, что было в их судьбе до того и после, рассказывает эта книга, написанная двумя перьями в духе лучших семейных хроник. Эта книга позволяет по-новому взглянуть на события Великой Отечественной войны и сохранение памяти о Победе.
Андрей Андреевич Черкашин , Евгения Михайловна Черкашина
Документальная литература / Биографии и МемуарыСайт издательства www.veche.ru
Никто не вправе сказать, что он знает войну досконально. Досконально войну знает только народ.
В армию меня призвали из родного Улан-Удэ, столицы Бурят-Монгольской АССР, в сентябре 1939 года. Было мне тогда 20 лет. Работал на паровозоремонтном заводе слесарем-разметчиком, добился высокого разряда, занимался классической борьбой… В общем, был как все и, как все, стремился послужить в армии, стать воином, а значит, настоящим мужчиной.
Служить я попал в Барнаул – в 630-й стрелковый полк 107-й стрелковой дивизии, которая называлась неформально – Алтайской. Дивизия была сформирована всего месяц назад – в августе – и располагалась в лесном палаточном лагере под Барнаулом. А штаб находился в центре города на улице Ленина, там, где сейчас Дворец бракосочетаний.
Я был уверен, что с моей допризывной подготовкой я попаду если не в разведку, то хотя бы в обычное строевое подразделение. Но в армии не выбирают, в армии назначают. Меня назначили в полковой оркестр и велели осваивать сразу два инструмента – кларнет и весьма модный по тем временам саксофон. Но основной инструмент был кларнет. Репетиции, репетиции, репетиции… Тут все по армейскому закону: не хочешь – заставим, не можешь – научим. Никогда не думал, что скрипичные ключи и все эти гаммы и арпеджио состоят «на вооружении» армии. Но, как говорил Суворов, «музыка утраивает армии». И я сам видел, с каким воодушевлением проходят под игру нашего оркестра и развод караулов и вечерние прогулки, и строевые смотры, не говоря уже о парадах.
Субботними и воскресными вечерами мы играли в городе в Нагорном парке. До середины 30-х годов здесь было старинное кладбище, но его снесли вместе с храмом и сделали городской парк, откуда открывался красивый вид на весь город, на Обь и впадающую в нее Барнаулку. Красивое, но грустное место – кладбище все же, да не одно, тут и татарское было рядом, и немецкое (протестантское). Кстати, в оркестре у нас были и алтайские немцы – три Ивана: Роборт, Шмидт, Штольц, был бурят Федоров, служили сверхсрочники, музыканты срочной службы и подростки-воспитанники – сыны полка. Все очень разные, но оркестр объединял всех в один ансамбль, в один организм.
За три месяца я и другие новоиспеченные музыканты должны были научиться исполнять гаммы и арпеджио до четырех знаков; исполнять свою оркестровую партию; понимать все значения дирижерского жеста; играть строевые марши и петь строевые песни, как на месте, так и в движении. Умение читать ноты дополняло умение читать книги, это была как вторая грамотность, и я очень гордился своей новой профессией.
Помимо музыки, нас, полковых оркестрантов, обучали и другим навыкам – санитарному делу, например. В бою мы должны были быть боевыми санитарами, вытаскивать раненых бойцов с поля боя и непременно с их оружием. Музвзвод исполнял также обязанности трофейной команды и похоронной. И, конечно же, все мы должны были уметь стрелять и переносить тяготы походной жизни. Помню, как озадачили нас, новобранцев, ботинки с обмотками. Ботинки – дело понятное. Но вот обмотки… Попробуй намотай полотняную ленту так, чтобы и ровно было, и с ноги не сползала… Сапоги выдавали лишь к концу срочной службы. А до того, остряки подсчитали, надо было намотать на ноги в общей сложности двадцать километров обмоток. Не позавидуешь тому, у кого в походе размотается обувка. А марш-броски случались часто. Редкий день обходился без испытания на выносливость.
Перед отбоем, дурачась, пели «молитву»:
Всякий раз, когда на завтрак давали пшенную кашу с большим куском селедки, а это делалось не реже 1–3 раз в неделю, нам становилось ясно – сегодня поход на стрельбище. До стрельбища семь километров, и мы преодолевали их «ускоренным шагом и бегом» за 30–40 минут. Надо учесть, что шли мы в лютую жару с полной выкладкой: карабин, скатка, каска, полный подсумок патронов, пара учебных гранат, противогаз, малая лопатка, вещмешок и фляга, заправленная холодной, такой вожделенной после селедки водой. Увы, пить ее до особого распоряжения запрещалось. А «особое распоряжение» задерживалось до возвращения с учений. Семикилометровый марш-бросок, учебный бой, с ходу стрельба по мишеням. Небольшой привал… Курить можно, пить нельзя. А вода булькает во фляжках искушающе, хоть бы рот смочить, хоть бы капельку на пересохшие губы… Снова в «бой», потом переход все в том же темпе в расположение… Наши гимнастерки белели и дубели от выступавшей с потом соли. Хлопчатая ткань цвета хаки выдерживала два-три месяца, потом рвалась обычно почему-то на спине – во всю ширь… Наш полковой поэт (сын полка, мой сотоварищ по музыкантскому взводу Леонид Трухин, впоследствии старший научный секретарь Красноярского университета) написал о том времени так:
То была закалка в духе суворовской заповеди: «Тяжело в ученье, легко в бою». Правда, в бою даже с такой закалкой легко никогда не было.
В отличие от остальных стрелков у нашего взвода была еще одна немалая нагрузка – музыкальная. Несмотря на то что взвод был полковым оркестром, с нас не снимались обязанности обычных пехотинцев. Как и все, мы совершали марш-броски, дырявили мишени на стрельбищах, ходили в караулы, но при этом, помимо политграмоты, штудировали еще и нотную грамоту, разучивали партитуры маршей, вальсов, классических произведений… Свободного времени едва хватало, чтобы подшить подворотничок да написать домой письмецо.
Только на третий месяц своей срочной солдатской службы я наконец получил свое первое воскресное увольнение в город. Барнаул был меньше Иркутска, хотя и считался столицей Алтайского края. Нельзя сказать, что он ошеломил меня своим шумом и городской суетой. Странно было другое – столько вокруг людей, у которых такая бездна свободного времени, и они не знают, куда его деть! Странно было ходить среди гражданских вольных людей в военной форме. Ходишь будто в скафандре, который отделяет тебя от всех на свете, в котором ты предназначен для другой – очень суровой и опасной жизни – жизни на войне. О войне мы пели песни, мы ждали ее, мы готовились к ней.
Сегодня много говорят, что наша страна готовилась напасть на Германию первой, и в доказательство приводят эту песню. Но в ней есть одна оговорка: советский народ встанет на защиту Родины, если «черная сила нагрянет». Мало кто сомневался, что она нагрянет. Но тогда, в увольнении, все это казалось весьма отдаленным будущим. Да и думать об этом не хотелось, когда рядом столько красивых девушек, когда на каждом углу продается самое вкусное в мире мороженое. Все наши немногие средства ушли именно на мороженое. В увольнение я вышел вместе с другом по службе Леней Трухиным. Вдвоем чувствуешь себя всегда увереннее даже, если приходится знакомиться с девушкой. Впрочем, никаких надежд на продолжение приятного знакомства у нас не было. Когда еще выберешься в город?! Но мы фланировали по Дунькиной роще, на окраине Барнаула, где всегда происходили интересные знакомства и назначались потом свидания.
Конечно, нас интересовало, почему роща Дунькина и кто она такая эта Дунька. Говорили, что в этой роще убили некую девушку Евдокию или она сама повесилась от несчастной любви аж в 1904 году. Местные жители утверждали, что по ночам здесь появляется видение девы в белом. Но нас больше пугало внезапное появление патрулей городской комендатуры. Была и еще одна версия, более позитивная: дело в том, что до революции рядом с рощей располагался Барнаульский пехотный полк. Солдаты при удобном случае шастали в самоволки. И когда спрашивали, где находится рядовой Иванов или унтер Петров, нередко отвечали: «В рощу дунул». Вот из этого «дунул в рощу» и родилась «Дунькина роща», притом что «Дунька» – имя нарицательное: ведь у каждого самовольщика была своя Нюра, Маша, Глаша, но всех их объединил некий обобщенный женский образ по имени Дуня. А где еще встретиться солдату, как не в роще, других-то квартир-гостиниц для него никто не припас? К сожалению, сегодня Дунькина роща не сохранилась. В годы войны там располагался военный городок со стрельбищем. А после войны рощу и вовсе вырубили то ли на дрова, то ли на стройматериалы. А жаль…
5 июня 1940 года мне стукнул 21 годок. В подарок мне был лишний час сна после подъема…
Наступало лето 1941 года. Многие из нас уже считали месяцы до увольнения в запас, они честно отслужили свои три года и в сентябре собирались по домам. Мне же оставался еще один год.
Весть о войне застала нашу дивизию в лагерях под Барнаулом – в зеленых алтайских лесах. Нас выстроили в большое каре. И тут я, рядовой стрелок и музыкант, впервые за два года срочной службы увидел командира нашей 107-й стрелковой дивизии полковника Петра Васильевича Миронова. На малиновых – пехотных – петлицах четыре «шпалы». Ремни по-походному – вперехлест. Стройный, энергичный, он говорил уверенно, без бодряческого запала, каким грешили другие ораторы. Только после его слов до нас, пожалуй, и дошло то, что бои на немыслимо далекой от нас западной границе – не хасанский и не халхингольские конфликты и даже не бои на Карельском перешейке, что нагрянула великая беда и война эта будет суровой и беспощадной.
