Читаем Ру-бандит онлайн бесплатно

Roux le bandit

André Chamson

Французское издание © Bernard Grasset, 1925.

© J. Ferenczi et Fils, éditeurs (Paris), 1932.

Программа содействия издательскому делу «Пушкин» Французского института при Посольстве Франции в России

Programme d’aide à la publication «Pouchkine» de l’institut français près l’Ambassade de France en Russie

Иллюстрированный материал обложки заимствован из общедоступных ресурсов интернета.

Перевод с французского Ольги Анисимовой и Татьяны Карташовой

Издательство сердечно благодарит за прекрасную редактуру русского текста Виталия Нуриева

Оформление и верстка Рамил Беляев

Директор издательства Анн Кольдефи-Фокар

© Издание на русском языке, перевод, оформление.

Издательство «Nouveaux Angles» (ООО «Веллингтониа Инвест Рус»), 2024

* * *

Андре Шамсон

Андре Жюль Луи Шамсон (фр. André Jules Louis Chamson) (6 июня 1900 года, Ним — 9 ноября 1983 года, Париж) — французский писатель и архивариус. Окончил литературный факультет Сорбонны. Участник Движения Сопротивления. Член Французской академии (1956). Несколько раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

Многие его рассказы связаны с родиной — Севеннами — и с жизнью простых людей.

Произведения автора

Roux le Bandit («Ру-бандит»), Grasset, Paris, 1925;

Les Hommes de la route («Люди с гор»), Grasset, Paris, 1927;

Le Crime des Justes («Преступление праведников»), Grasset, Paris, 1928;

Héritages («Наследство»), Grasset, Paris, 1932;

L’Année des Vaincus («Год побежденных»), Grasset, Paris, 1934;

La Galère («Галера»), NRF, Gallimard, Paris, 1939;

Écrit en 40… (дневник «Написано в 40»), Nouvelle Revue Française, 1944;

Le Puits des miracles («Кладезь чудес»), Nouvelle Revue Française, 1945;

Le Dernier village («Последняя деревня»), Mercure de France, Paris, 1946;

L’Homme qui marchait devant moi («Человек, шедший впереди меня»), Gallimard, Paris, 1948;

La Neige et la fleur («Снег и цветок»), Gallimard, Paris, 1951;

Le Chiffre de nos jours (автобиография «Итог наших дней»), Gallimard, Paris, 1954;

Adeline Vénician («Аделина Венисьян»), Grasset, Paris, 1956;

Nos ancêtres les Gaulois (памфлет «Наши предки — галлы»), Gallimard, Paris, 1958;

La Superbe («Великолепная»), Plon, Paris, 1967;

La Tour de Constance («Башня Констанс»), Plon, Paris, 1970;

Les Taillons ou la terreur blanche («Белый террор»), Plon, Paris, 1974;

Sans peur et les brigands aux visages noirs («Бесстрашный и чернолицые разбойники»), Plon, Paris, 1977.

Произведения, переведенные на русский язык

«Преступление праведников» (Le Crime des Justes ), пер. с фр. И. Зусманович, ГИХЛ, Москва, 1934;

«Год побежденных» (L’Année des Vaincus ), пер. с фр. Е. О. Сорокиной, ред. Виктора Финка, Гослитиздат, Москва, 1936;

«Люди с гор» (Les Hommes de la route ), пер. с фр. А. П. Зельдович, Гослитиздат, Ленинград, 1937;

«Кладезь чудес» (Le Puits des miracles ), пер. с фр. Н. Жарковой, ред. Н. Немчинова, Гос. изд-во Иностр, лит., Москва, 1947;

Очерк «Поход за счастьем», пер. с фр. В. Толли, журнал «Вокруг света», ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», Москва, 1968;

«По грибы» (Les champignons ), пер. с фр. О. В. Моисеенко, антология «Французская новелла XX в. 1900–1939», «Художественная литература», Москва, 1973.

Еще один роковой вопрос. Предисловие

В Севеннах, в горах на юге Франции, в одной деревушке как-то раз после охоты собрались мужчины. Они топят камин, пьют, закусывают, отдыхают. Мало-помалу у них завязывается беседа.

О чем говорят французы в самом конце 10-х — самом начале 20-х годов прошлого века? Конечно, о войне — Первой мировой войне, ставшей таким же бедствием для Франции, каким Вторая мировая обернулась для России.

Но беседа ли это?.. Не совсем. Хозяин дома Финиельс решил поведать историю, которую все уже слышали, запомнили почти наизусть и потому прерывают рассказчика, чтобы согласиться или поспорить с ним. Один только слушатель больше молчит, пристально внимая. Он — двойник автора. Назовем его «Писатель». Подобно Андре Шамсону Писатель родился в городе Ним и хорошо знает Севенны и севеньольцев. Но он уехал из родного края, выучился в престижных университетах и живет теперь в Париже; горцы хоть и относятся к нему — ученому человеку и известному писателю — с уважением, но все равно подтрунивают над ним, ведь он оторвался от своих корней.

О чем рассказ Финиельса? О войне? И да, и нет. Прежде всего о судьбе парня по имени Ру, трудолюбивого и честного хуторянина, который вдруг прослыл «бандитом». А все дело в том, что в момент мобилизации Ру не явился на призывной пункт. Он исчез и всю войну скрывался в горах. Словом, он дезертир.

Общественное и личное

Реакция горцев на поступок Ру сурова. Его яростно порицают. Для одних Ру — трус, для других — изменник Родине. Для Финиельса, чей сын пошел на войну, он не только бандит, он Ирод. Он предал всех и вся: страну, свой край, старших горцев, воевавших против немцев в 1870-м году, молодых, которые без колебаний в едином порыве отозвались на мобилизацию в 1914-м. Четыре года спустя многие не вернулись из траншей или вернулись калеками.

Читая «Ру-бандита», невольно вспоминаешь некогда скандальную повесть Валентина Распутина «Живи и помни». Свою книгу Андре Шамсон пишет в 1925-м году, почти сразу после Первой мировой войны, а Распутин свою — в 1974-м, то есть почти через тридцать лет после окончания Второй мировой. И тут, и там ставится роковой вопрос о дезертирстве — немалая отвага со стороны обоих писателей. И тут, и там герои — простые люди, родом из мест удаленных от больших городов. Обоих героев строго осуждает общественное мнение, а их поступок влечет за собой трагедию или беду для близких.

Однако, несмотря на некоторую схожесть, персонажи эти во многом различны. Андрей Гуськов, герой Распутина, становится дезертиром в последний год войны — по воле обстоятельств. Он безропотно защищает Родину, пока не получает ранение. В госпитале он уверен: после выздоровления он поедет домой в отпуск, но тут узнает, что его снова отправляют на фронт. Никого не предупредив, он решает тайком вернуться в родное село.

История Ру совершенно иная. Он с самого началавыбирает дезертирство. Как и большинство севеньольцев, он протестант. И более того, глубоко верующий. Для него превыше закона светского Закон Божий. А Слово Божие гласит: «Не убий!»

Четыре года страдает Ру от голода, холода, но прежде всего — от одиночества. Иногда он выбирается к матери, та кормит его, чем может, но и ей нелегко: она мать дезертира. А сын не готов поступиться убеждениями и ни на минуту не жалеет о своем решении.

В отличие от Ру, Андрей Гуськов не одинок. Его поддерживает жена Настена, оттого просто, что он ее муж. Таков ее долг, такова ее женская доля. Для Валентина Распутина она явно «главный герой» повести: одна против родителей Гуськова, одна против всего села, одна с ребенком, который должен родиться от Андрея, одна, можно сказать, и против мужа, из-за которого они оказались в безысходной ситуации. Отчаяние и «любопытные, подозрительные, злые взгляды» соседей и свекрови, вдруг заметивших беременность Настены, подталкивают молодую женщину к самоубийству: «Устала она. Знал бы кто, как она устала и как хочется отдохнуть». А Андрей понимает, что ни в селе его, ни в стране, прощения ему не будет.

Ру в его стране прощения тоже не будет: закон — суровый вершитель, от него не сбежать и не скрыться.

Другое дело — его село. Тут все сложнее. Случайные путники встречают Ру в горах, и он объясняет им свой поступок. Ровесники, вернувшиеся с войны, даже увеченные, не осуждают его. Никто в родном краю не доносит, не выдает Ру жандармам. Жандармы не горцы, они не «свои».

Сам Финиельс объясняет слушателям, почему он стал иначе думать про «Ирода»:

«Узнав, что Ру-бандит отказывается воевать не из страха, а по соображениям веры , я почувствовал, что меньше злюсь на него. Я не оправдывал его и не ставил бы в пример другим, но его веру я уважал. Все, что Ру сказал Пажесу [одному из тех, кто встретил Ру в горах ], дало мне повод для размышлений, и больше он мне не казался затравленным зверем, а, скорее, представлялся сведущим человеком, с которым можно порассуждать».

Интересно, что образ «затравленного зверя», «одинокого волка» появляется и у Шамсона, и у Распутина. Причем Ру не считает себя «затравленным зверем»: в собственном понимании он настоящий человек, послушный Воле Божией. Андрей же Гуськов говорит о себе: «Я здесь по-волчьи научился выть».

Финиельс не хочет ставить Ру «в пример другим». Но в романе Шамсона имеется персонаж, которого горцы ставят в пример «бандиту». Это пастор, тоже не желавший сражаться из-за своих убеждений. Он «пошел на фронт, как все остальные, чтобы потом не пенять на себя. Прибыв в свой полк, он отыскал полковника и заявил, что совесть не позволяет ему убивать, а велит идти навстречу опасности и помогать раненым. Полковник его выслушал, пастора никто не тронул, и тот ушел на войну со всеми, но без оружия». Он умер на поле боя.

Так, проводя читателей через судьбы людей, помещенных в предельно схожие обстоятельства, Шамсон как будто задает вечный роковой вопрос: что делать, когда твоя страна в опасности?

Края особые

Если вдуматься, главные персонажи и у Шамсона, и у Распутина служат для наведения фокуса, они становятся увеличительным стеклом, сквозь которое авторы пристально и увлеченно разглядывают родные края: Севенны и Сибирь (Ангару).

И тут, и там суровый климат, всесильная, дикая природа, с которой жители ладят только оттого, что относятся к ней уважительно. Они и боятся ее, и восхищаются ею: у Распутина Настена завороженно смотрит на Ангару, и та притягивает ее, манит своей сказочной жуткой прелестью.

Взращенные суровой природой, здешние обитатели не страшатся труда и его тягот. Они молчаливы: знают цену словам, не разбрасываются ими, попусту не болтают. И вместе с тем, у обоих писателей персонажи говорят языком богатым, поэтическим, подцвечивая его местными речениями, пословицами, поговорками. Благодаря этой писательской любви к языку и виртуозному владению им возникает иногда впечатление, будто читаешь сказку или былину.

Правда, в тексте Шамсона севеньольцев отличает одна особенность, которой не мог наделить сибиряков Распутин в советской повести. Имеется в виду чуть ли не дословное знание Библии. Но и тут можно найти общее с Россией и ее историей. Своим кропотливым знанием Библии севеннские протестанты во многом напоминают тех русских староверов, которым посвящен, например, короткий рассказ Бориса Пильняка «Арина», написанный в 1919-м году:

«Единая Книга есть — Книга книг — Библия, и жить надлежит библейским обычаем. Чти отца твоего и матерь твою, люби ближнего, не сквернословь, трудись, думай о Господе Боге и о Лике его, в тебе несомом»…

Эти краткие заметки о языке «Ру-бандита» дают лишь самое малое представление о его сложности для перевода, и надо отдать должное двум молодым переводчицам, которые взялись за эту работу. А самой горячей признательности заслуживает редактор, совершивший настоящий подвиг.

Анн Кольдефи-Фокар

Глава I

«Ру? Да, он сидел. У нас его зовут „Ру-бандит“: это так вошло в обиход, что не могу иначе его называть. И все же, будь он здесь, я счел бы за радость и честь пожать ему руку».

Присутствующие одобрительно кивали… Очевидно, среди горцев все знали историю Ру-бандита. Видно, им приходилось слышать ее не раз и не два, но сегодня в послеобеденный час отдыха они готовы были выслушать ее снова, причем с тем почтенным вниманием и горячим интересом, какие у них могут вызывать лишь события символические.

По их интересу заранее угадывался нравоучительный характер истории, ибо севеньольцы — жители долины и горцы — яро почитают священные притчи: они скупы на собственные сказания и легенды; их занимают лишь библейские сюжеты, жития немногих святых и мучеников — в них они черпают молодость, приобщаясь к вечности. Так что обычным писательским вымыслом севеньольцев не увлечь. Предание западает им в душу, если в нем обнаруживается нравственное поучение, естественное продолжение Евангелия, живая проповедь, о которой можно так же рьяно размышлять и рассуждать, как о библейских стихах.

Эта их склонность походит на привычку древних римлян потолковать обо всем на свете: эти простые погонщики коз и коров, эти коренастые пахари, живущие у истоков реки Гар, напоминают мне средневековых схоластов, постоянно обсуждавших извечные вопросы, но не желавших взглянуть на них по-новому.

Финиельс продолжил: «Мы все его знаем, он же из Совеплана, крайнего хутора в нашей долине, ближе к горам… Его хозяйство — по левую руку, по дороге к перевалу Люзетт, за большими лугами Пюэшагю. Оно на самой опушке каштановой рощи, где бьет обильный родник и растут три тополя, единственные в этих краях. Ру жил там с матерью и двумя сестрами. Он не бедствовал: отцовское наследство позволяло зимовать спокойно — работать приходилось усердно, но без особых тревог. У него был хутор, несколько виноградных лоз и тутовых деревьев вблизи долины, а также горные пастбища для скота. Только зимы в Совеплане суровые, а в мертвый сезон прибыли не жди, и как ни трудись, виноградников, скудных ржаных полей и скота на жизнь не хватает; да и нужно было заботиться о сестрах и матери, которые ухаживали за животными и вели домашнее хозяйство. Поэтому Ру шел в горы, в казенные леса, покупал нетесаные бревна; там была его основная работа и заработок. Он рубил дрова, собирал хворост, грузил все на повозку, а затем, в хорошую погоду, после распутицы, свозил на станцию на паре волов, которые стоили добрую тысячу довоенных франков… В сезон каждую неделю он проезжал мимо нашего дома: мой сын свистел, чтобы тот остановился и взял его с собой в Сен-Жан. Они вместе ходили в школу, закончили учебу в один год и всегда были рады повидаться».

Это уточнение разрушало ореол легенды. Мне казалось, будто угадываю в Ру чуть ли не чудесный образ из местных старинных былей; а на поверку он был всего-навсего парень, подобный тому, что сидит рядом со мной и одобрительно внимает словам своего отца…

Парень тридцати пяти лет; невысокий, но крепкий; урожденный крестьянин, окончил начальную школу, обирал чужие поля и огороды; привычный к животным — к лошади и волам, — привычный к хозяйственной утвари и к земле. Но под этим абсолютно крестьянским обличьем проступают следы иной доли — давняя привычка служения не только земле, горький опыт бремени еще более тяжкого, чем ручной труд, скудная и вечно тревожная жизнь, полузатворническое существование в горах.