Читаем Современная румынская повесть онлайн бесплатно

Прочитав эту книгу, читатель наверняка задумается над одной особенностью литературы нашего времени — драматизмом развития истории, накалом страстей эпохи войн и революций. Румынская повесть не составит тут исключения.

Семь повестей, принадлежащих перу видных представителей современной румынской литературы, отражают разные этапы развития нового, справедливого общества, социализма, путь к которому пролег через преодоление национальной и религиозной розни («Урума» Захарии Станку), кровавые конфликты второй мировой войны и трудное становление нового сознания человека («Итог» Лауренциу Фулги, «Смерть Ипу» Титуса Поповича), классовое расслоение в процессе социальной революции в румынском селе («Молчком» Иона Лэнкрэнжана, «Упрямец Лукач» Андраша Шютэ). В этой книге находит место и тема рождения новой интеллигенции, поиски ею своего места в народной жизни («Заброшенная сторожка» Фэнуша Нягу, «Возвращение» Сорина Титела).

Семь повестей — семь очень разных художников, ярких дарований разных поколений. «Урума» — это романтическая поэма в прозе о странной и дикой любви татарской девушки Урумы к бродяге «гяуру», вековой ненависти друг к другу людей разных религий… Голосу автора тесно в привычных прозаических рамках, и слово прозы перерастает в стихи о конях и море, которые звучат в душе героя-бродяги. Рефреном проходит тема Добруджи — края сильных страстей и суровой природы, буйной в весеннем цветении и лютой в зимние злые замети. Ритмически звучит она в начале и конце повести, дословно повторяясь, как пролог и эпилог, эпически, словно греческий хор в античной трагедии, комментируя печальную историю, разыгравшуюся в легендарном краю Овидия Назона, где лошади старосты села Сорг пьют из старинного греческого саркофага, который служит поилкой.

Вспоминаю беседу с Захарией Станку в Бухаресте за несколько месяцев до его смерти. Писатель говорил, что поэзия и проза для него всегда шли как бы рука об руку. И появление поэтического ритма и превращение образа прозы в поэтический образ происходило словно бы независимо от сознания. Эта манера перехода от точной прозаической интонации и наблюдения реалистического к поэзии особо характерна, как я теперь понимаю, и для мышления Станку-прозаика. Это реализм одухотворенный. В «Уруме» степь, табуны, море, запахи кизяка, бараньего жира, язвы на лицах сифилитиков и чудо появления древних кораблей на море и лунной дороги в неизвестное — все это рядом и сливается в общую панораму жизни. Из пластических картин ее настоящего (для писателя и нас — прошлого!) словно бы протянута струна в далекое будущее… Она звучит тоской по истинному чувству и верности любви как самого высокого человеческого состояния, где не станет на пути сердец рознь непонимания, ненависти, предрассудков и насилия.

«Урума» — это и повесть о рабстве. Бродяга-румын в услужении у татарина, который унижает турецких музыкантов и унижается сам перед жандармами, который дает отдохнуть только лошадям, вытирая пучком соломы потные их крупы, тогда как его слуги продолжают непосильную работу от зари до зари. Рабы здесь все. «Я не чувствовал ровно никакого унижения, — размышляет герой повести, Дарие, — я говорил себе, что, пока мир не переменился, я должен принимать его таким, как он есть».

Здесь, в этом признании, горький итог многократного опыта, для которого чаще всего поражением заканчивались попытки переделать неправый строй жизни.

Герой повести Титуса Поповича «Смерть Ипу», четырнадцатилетний мальчик, не хочет мириться с этим миром насилия и лжи, рабской философией обывателей и ханжей, среди которых он, сирота, вынужден жить. И он ищет спасения в фантазиях, которые, словно старое, с трещинами зеркало, дробят, искажают мир, но по-своему и отражают его неприглядную реальность в красочных видениях, где спутаны время, герои разных времен, вымышленное и реальное.

Экспрессивное письмо Титуса Поповича, особенно поначалу, способно ошеломить читателя парадоксальностью и странностью потока явлений, которые наблюдает подросток, и необычной напряженностью его переживаний. Мальчишка наталкивается в степи на труп немецкого солдата с перерезанным серпом горлом: «Ничего особенного: степь оглушительно гудела, солнце ревело по-ослиному; само собой, я почти забыл о канонаде, она терялась в сумасшедшем степном гомоне, трещала кротко и невинно, наподобие кузнечиков или веток кустарников…» На самом деле степь страшно молчит, а гремит канонада. Но слышны не реальные звуки вокруг, а то, что в мальчике — свидетеле смерти — сомнения, страх, наконец, шум крови в голове!..

Все укрупнено в этой экспрессивной манере автора. Даже муравьи. Вот как пристально зрение писателя: «…одни, черные и чистые, направлялись к ране, другие, липкие и словно мертвецки пьяные, плелись оттуда. Эти последние кричали, что еще вернутся, другие молчали и ползли торопливо, обливаясь потом». Так можно рассмотреть муравьев вблизи, наклонившись над трупом, но так можно увидеть саму модель войны — народного бедствия, наблюдаемого… с большой высоты.

Но и в самих фантазиях героя живет — преображенная — правда. Вот он пишет при свете луны стихотворение, навеянное тоской по любви, ожиданием настоящей дружбы людей: «Я не намерен воспевать красоту, я считаю, что ее надо хранить в глубине души. Я хочу говорить правду. Правда всегда выглядит странно, она похожа на камень или на щуку в тот момент, когда ее убьешь, в она уподобляется куску дерева… Надо учиться думать правдиво, но тогда придется выбирать людей, которым можно сказать ее. Впрочем… когда найдешь их, можно ничего не говорить. Лучше делать вместе что-нибудь».

Мальчик «находит» Ипу, блаженного старика. Только с ним, пусть уродливым и нищим, но умеющим мечтать и наивно видеть мир, полный чудес и добра, хорошо одинокому мальчугану. С ним можно «делать вместе» все: ловить рыбу, представлять себя героями прошлых эпох, наконец, играть в войну украденными у немцев винтовками… И когда нищие духом, но полные надутого чванства ханжа священник и его жена, сестра героя, нотариус, примарь, доктор с их благоверными, собравшись на пир, приглашают туда Ипу, мальчик начинает презирать своего кумира за его кажущееся унижение перед богатыми обывателями. Пиршество это дано глазами подростка как отвратительное разложение всего живого, антиэстетическими красками, блюда сравниваются с экскрементами, а запахи еды тошнотворны.

И тут снова возникает тема унижения человека: «Мы — бедные румыны, мы отдаем кесарю кесарево», а на деле это значит, что немецкое командование требует до утра выдать того, кто убил немца, иначе каратели уничтожат всех. И свора ханжей уговаривает Ипу принять вину на себя: он сир, беден умом, стар… В сцене этой раскрываются все — до душевного дна. Перед мальчиком в ясной простоте обнажается истина — система ценностей, в которой только Ипу, готовый пострадать за людей, его не стоящих, и, когда это оказывается ненужным (немцы ушли ночью из села), плачущий от потрясения и, может быть, от краха последней мечты, остаться в их памяти не сумасшедшим и презренным бродягой, а Человеком, — этот Ипу, только он, достоин его мира радужной мечты о счастье!

«Тогда я приговорил их всех к смерти» — этими словами, прозвучавшими в душе мальчика, заканчивается повесть Титуса Поповича. Устами ребенка глаголет истина — так говорит пословица. В будущее не могут прийти люди, предающие, жалкие, лишенные духовных ценностей. Война, далекая от сознания мальчика, чье доброе сердца стучит под одеждой, перешитой из рясы скопидома священника, входит в его мир, как время уничтожения человечности и совести, как время разделения людей на чистых и нечистых, тех, кто способен оставаться человеком «при огне пожирающем» и «может жить при вечном пламени», как говорится в эпиграфе из Библии, и тех, кто не выдерживает такого испытания.

Вечный пламень совести жжет и героев повести Лауренциу Фулги «Итог». Действие происходит на Западном фронте в то время, когда Румыния повернула оружие против своих бывших «покровителей». Патетическая манера письма, напряженный счет времени с тех пор, как чем-то близкий полковнику младший лейтенант отправляется на разведку в тыл к немцам, — сжатая пружина действия, вобравшего в себя всего несколько часов разведки и смерти, героически принятой молодым коммунистом, — такова повесть Лауренциу Фулги, писателя, чья биография во многом напоминает судьбу его любимых героев.

В повести «Итог» Фулга обращается к таким средствам художественной выразительности, как фиксация «моментального навек», если воспользоваться формулой Б. Пастернака, — чередуя течение реалистически детализованной фабулы краткими «проблесками» молний бодрствующего сознания. В «Итоге» такие погружения в сферу тайников духовной жизни выделяются курсивом. Душа как бы сжалась для последнего броска в вечность. Смерть разведчика почти неминуема. Отторжение человека, идущего в разведку, от дорогих ему вещей, мысленное прощание с ними — это прощание с самой жизнью, так как его «вещи» не вещи в привычном значении слова — они былые свидетели связи героя с близкими ему людьми: этот дневник — беседа с любимой женщиной, этот клочок полосатой материи — лоскут от арестантского одеяния замученного в застенках дяди-коммуниста…

Полковника же медленно отрезвляет долгая война. И последняя точка в этом прозрении — смерть молодого коммуниста-разведчика. Его подвиг — спокойный и осознанный — самопожертвование во имя будущей жизни, о которой говорят ночью солдаты: «Да что ж ты думаешь, браток?.. Эта война ничего не изменит в мире? И мы снова останемся в дураках, как прежде оставались наши отцы и деды? Даром, что ли, мы кровь проливаем и умираем здесь, чтобы после войны вернуться к старым порядкам?»

Именно это ожидание будущего, которое откроет новую страницу истории, заставляет полковника жить одной страстью: щадить подчиненных, почти маниакально думать о каждой смерти на войне как собственном, его личном преступлении… Он хочет искупить вину неправого социального строя. Он стремится проникнуть в душу молодого разведчика, в души солдат — какая тайна откроется ему? Старший офицер, увидевший в солдате человека, — это уже было началом революции. Началом становления личности гуманной, совестливой, чья душа не сожжена дотла в «огне пожирающем»…

А румынский солдат, который не хотел возвращаться с войны «к прежней жизни», который уже сознавал или начал сознавать свои человеческие права, — он был чаще всего крестьянином. И тот социальный процесс, что начался в румынской деревне, связан с разделом помещичьей земли, с осуществлением вековечной мечты пахаря о своем клочке земли-кормилицы. Если на этом этапе единство бедняков крестьян гарантировало стабильность нового общества, то уже на втором — в начале коллективизации — румынское село пережило сильное потрясение. Слишком краток был срок, когда вчерашний изгой почувствовал себя самостоятельным и твердо стоящим на ногах «хозяином». В прошлом ему не на что было опереться, кроме «своей земли», «своего скота», «своего хозяйства». И предложение объединиться трудно связывалось с пониманием выгоды для всех.

В повестях И. Лэнкрэнжана «Молчком» и А. Шютэ «Упрямец Лукач» этот процесс прослежен как бы с двух сторон: с позиции бывшего зажиточного мужика и с позиции бывшего бедняка, одного из энтузиастов раздела земли. Оказывается, психологическая новизна революционной встряски деревни в равной мере внесла смятение в души и крепкого мужика Висалома Лие («Молчком»), и бывшего партизана Дани Лукача («Упрямец Лукач»). Ведь и сторонники и противники коллективизации оставались крестьянами, то есть, иными словами, в каждом сидел собственник, и трудно было даже лучшим из них понять правду начального уравнения тружеников, плохих и хороших земледельцев. Нет-нет да и задумывался каждый из них о том, что за счет его труда будет существовать нерадивый или неумелый, каждый хотел получить какую-то фору власти или иного преимущества над соседом — кто из корысти, а кто из простого страха перед неизвестным будущим. Честный и совестливый Дани Лукач хорошо выразил эти опасения крестьянина: «Человек не дикая груша, которую срывают зеленой, чтобы она в сене дозрела, мягкой стала. Пока он решится всю прожитую жизнь перечеркнуть и начать новую, много всего ему уладить хочется…» Вот в этой объективной сложности ситуации, пожалуй, и было то общее, что как-то могло связать судьбы Лие и Дани.

Но на деле — и это становилось все яснее вскоре после начала коллективизации — судьбы их разошлись бесповоротно. Размежевание это носило классовый, беспощадно объективный характер. В повести «Молчком» герой думает: «…Нынешний строй не такой уж безгрешный и беспорочный, как твердят иные!..» — а потому должна же быть и тут «лазейка». Такой лазейкой представляется ему личная власть. Раньше, размышляет Лие, уважали того, кто имел имущество, богатство. Теперь «почти ничего не изменилось»: у кого в руках власть — тот над другими. И «молчком» Лие втирается в доверие к односельчанам, выслуживается, интригует, не жалея ни сна, ни сил своих, добиваясь того положения в жизни, на которое, он убежден, вполне законно претендует. Но новая жизнь не принимает Лие, оставляет за бортом. А вот бывший батрак его, Кула Гьяркэ, «словно окунулся в живую воду… С некоторых пор он жил и вел себя как рыба в воде и птица в воздухе, в полном согласии со всем…». Характерно, что Лие делит мир на «энтих» и «нас». Неспроста, видимо, в повести выделены курсивом слова, которые Лие не может считать «своими»: они словно выталкиваются на поверхность, не сливаясь с привычным кругом представлений героя. Непонятные, страшные, как жупелы, выгораживаются в сознании Лие доселе незнакомые символы новой действительности: категории, списки, классовые подходы, позиции, эксплуататоры…