Читаем Америка глазами русского ковбоя онлайн бесплатно

Читая Шиманского, вспоминаю: Арсеньев, Пришвин, Бианки; уходя дальше в детство: Миклухо-Маклай, Ливингстон, потом – Крашенинников, адмирал Невельской; детское чтение: «Враг под микроскопом» (про Пастера), «Верные друзья» Нины Раковской, Мичурин…

В детстве же – Майн Рид, «Морской волчонок» и «Всадник без головы», Фенимор Купер, Кэрвуд, Чарльз Робертс, Сетон-Томпсон – «Маленькие дикари», «Животные – герои», «Рольф в лесах»…

Затем взрослое путешествие по Америке – с Керуаком и Набоковым, его «Лолитой». Кроме того, читал суровые «Гроздья гнева» Стейнбека…

А у кого-то в памяти возникает «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова.

…Кто не знает этих книг!

В «дневниках» не может быть все интересно, как не интересна вся жизнь, интересно лишь ее преломление в глазах очевидца или рассказчика.

Дневник как жанр подразумевает не занимательность, а наблюдательность.

Шиманский увидел многое. Многое из того, чего я не узнал за двадцать лет жизни в Америке – за неинтересностью ли материала, за чужеродностью (чужеземностью) его, за неохотой вглядываться в чужую жизнь…

Америка Хемингуэя, Фолкнера, Драйзера и Джека Лондона, Сэлинджера и Апдайка оставалась «книжной» страной, без соответствий с реальностью, за пять лет в Техасе и пятнадцать в Нью-Йорке наблюдаемой, в основном по телевизору, и не вызывающей ни малейшего интереса, существующей параллельно, вовне.

Она также не совпадала с вычитанным, как, допустим, Франция «Трех мушкетеров» Дюма не совпадает с Францией реальной, Францией ксенофобов и лавочников Мэгре-Сименона (столь похожей скучностью на реальную Россию 50—60-х годов).

…Америка рекламных щитов и однотипных мотелей, штампованных домов и одинаковых в своем разнообразии машин, Америка, которую я проехал вдоль и поперек, как-то не отложилась в моем сознании: Даллас похож на Хьюстон, и оба – на Нью-Йорк, в промежутках же – какие-то многомиллионные типовые коттеджи, похожие как две капли воды. Разнообразие на уровне убогой фантазии миддл-класса – подтверждением может служить серия отснятых Шиманским почтовых ящиков: в форме сапожного молотка или шприца (ветеринар, значит), ракеты или чего-то еще столь же заурядного.

Лошади живой в Техасе за пять лет не видел! Один раз отснялся с осликом, да однажды тащил из грязи корову – вот и скотоводческий штат ковбоев…

Но, возможно, я не смотрел. Не интересовался.

…Видел и амишей (анабаптистов), и менонитов, превращенных в туристский аттракцион, бывал на скучнейших ярмарках (детская ярмарка в Ленинграде, с барахолкой, приблизительно в 1950 году, запомнилась куда как круче!), случалось, шел пешком по шоссе и видел словно бы фанерные фасады магазинов инвентаря и похоронных бюро, а за ними, казалось, домов и нет – пустые поля, ни души, как в каком-то фильме ужасов…

Словом, виденную уже и не увиденную Америку я увидел глазами Шиманского. И его лошади, мерина Вани…

Упоминавшимся Ильфу и Петрову приходилось соблюдать «политическую линию», везли их по Америке ныне лишь обозначившиеся супруги-коммунисты. Немало статей, интервью-воспоминаний, в которых эти супруги оправдываются в чем-то, а в чем – я так и не понял: то ли они не показывали чего-то Ильфам по приказу ЦРУ-ФБР, то ли, наоборот показывали не то.

Шиманский сам смотрел, что хотел. Как Миклухо-Маклай.

… Самое удивительное, что совершил он это путешествие, практически не имея денег. Но американцы гостеприимны. Помнится, сразу по приезде, после заметки обо мне (точнее, о моей собачке, которую я вывез под видом пуделя) в New York Times, меня отловила по дороге американка, подвезла нас на Толстовскую ферму, где мы обитали, и, увидев отсутствие посуды и прочего, вернулась, привезя свой свадебный сервиз и прочую кухонную утварь: «Но вам же надо как-то начинать!»

Имя ее забыл, поскольку больше не виделись, но доброту ее – помню.

Эту-то доброту почти всех встреченных и описывает наш лошадиный путешественник.

Наше прошлое – биофак ЛГУ, 1957 – 1960-е, я – несостоявшийся герпетолог (ушел болтаться по геологическим экспедициям), а вообще-то специалист по змеям и крокодилам. Толик же занимался партеногенетическими ящерицами Кавказа, живущими и размножающимися без присутствия мужеского пола. И я хотел туда же, в пампасы, но убедившись, что ни Южная Америка, ни Африка мне не светят, двинулся по Сибирям, геологом, геофизиком, как все поэты, от Горбовского до Бродского…

И все друзья, поголовно, общие: зоофотограф Саша Коган, сделавший за бесплатно сотни фотографий для моей антологии «У Голубой лагуны»; Ростик Данов, покойный зоохудожник, и Боб Шепилов, художник-сюрреалист, утонувший в Кристательке; и детская любовь моя с Дворца пионеров еще, зеленоглазая биологиня Наташа Князева; и семейство Мальчевских (моих ближайших родственников по четвертой жене, из семейства Голубевых-Мейерхольдов-Пуниных); и еще художники Адольф Озол и Марик Штейнберг, выставлявшиеся на биофаке в 1960-м, вместе с лауреатом премии комсомола Славой Кушевым, потом работавшим лодочным сторожем с поэтом Владимиром Ибрагимовичем Эрлемом со товарищи; искусствовед Слава Затеплинский, с тремя дипломами, по прозвищу Лихо Одноглазое, человек с внешностью и замашками Бурлюка, разгромивший в 1959-м стихами Сэнди Конрада (Сашу Кондратова из Лесгафта); поэт Яков Гордин и защищавший его юный Иосиф Бродский.

Мир тесен до безобразия, куда ни плюнь – в знакомого попадешь, и неизбежно нам было встретиться в Хьюстоне, в доме художника и философа Яши Виньковецкого, друга Бродского (и Волконского, и Хвоста, и Бобышева.

А потом – совместное житье-бытье в «Некрасовке», у Вильямсбургского моста, где я держал нечто вроде галереи, выставив около сотни русских нью-йоркских художников во второй половине восьмидесятых годов. «Некрасовкой» назывался дом Володи Некрасова, под завязку набитый нетрудовым и неденежным элементом: скульптором Олегом Соханевичем, переплывшим Черное море, вятским иконописцем Витьком Володиным, биологом и таксером Шиманским, актером нью-йоркской богемы Сайзом (он же Саша Ямпольский), натурфилософом и беглым штурманом Володей Пархоменко, поэтом и изготовителем артефактов Генрихом Худяковым, легендарным и бессмертным художником Василь Яковлевичем Ситниковым….

Многое нас связывает с «порутчиком Антиноем Шиманьским» – как я обозначил его в антологии, приведя единственное восьмистишье его юности в томе 4Б моей Антологии поэзии (см. также в тексте дневников) – современное гусарство, фантастические ночные эскапады по веселым и очень черным девушкам Манхэттена. Незабываемые кадры: рассвет, Шимань драйвит, красотки лезут к нам в открытые окна, машина идет сикось-накось, фе и машут в воздухе длинными ногами, спохватываемся – бумажник у лобового стекла на месте, но денег в нем нет… съездили еще за деньгами и пошли по второму кругу, воплощая мечту и думы Миклухо-Маклая о любви с белозубыми и иссиня-черными папуасками.

Сколько было выпито, сколько говорено ночами напролет, и вот – явление Шиманя с «бортовым журналом» путешествия, набор дневников на моей программе МЛС.

Вот он, труд путешественника, братка – а я, объездивший на машинах пол-Америки, и сотой доли виденного не усмотрел: скорость, мелькают за окнами какие-то дома, дороги и поселки – нет, чтоб, как Толик, неспешно, вдумчиво, медитативно, на лошадке – мечта!..

Скорость, поспешательство губят нас, превращают в туристов по маршруту: «поглядите налево! направо!» – ан и уж, промелькнуло, и нет.

А нет чтоб по обочинке, на лошадке. Я вот все мечтаю ослика звести, чтоб за восемь миль в Хэнкок за продуктами ездить, или верблюда-бактриана, двугорбого – а Толик уже собирается на верблюдах вокруг Австралии…

Когда-то в университете мы мечтали о путешествиях, о Южной Америке, Африке – начитавшись и насмотревшись Ганзелки и Зигмунта, Тура Хейердала и Аркадия Фидлера…

Толик осуществил мечту, хотя бы по Северной…

А я уж – вряд ли…

Поэтому мне (не знаю, как вам) так интересно читать его дневники-зарисовки – глазами как бы даже и своими, хотя они и его…

Родился я во время войны и в детстве не помню ни одного дня, когда был сыт. Мама одна тянула нас с братом и бралась за любую работу, чтобы хоть как-то нас прокормить. В четыре года я научился у старшего брата читать, и с тех пор книги заменяли мне пищу и позволяли путешествовать по миру вместе с их героями. С «Детьми капитана Гранта» я путешествовал в Патагонию, а с Томом Сойером и Геком Финном плавал по многоводной Миссисипи.

В юности верил я в то, что должен быть счастлив, родившись в самой лучшей стране мира – Советском Союзе, и жалел всех, кому с этим не повезло. Окончив школу, уехал в Сибирь и два года работал на «стройке коммунизма» – электрификации железной дороги Москва – Владивосток. Там увидел кошмар обыденной жизни советского человека и засомневался в правдивости легенды о «стране победившего социализма».

Поступив на биофак Ленинградского университета имени А. А. Жданова, я вскоре вошел в группу студентов и аспирантов, которые хотели свергнуть коммунистов и приступить к их «фонаризации» – вешанию на фонарных столбах. Вечерами собирались мы на лютеранском кладбище и на могиле какого-то Карла Маркса жгли «Манифест Коммунистической партии», написанный двумя провокаторами рабочего движения, Фридрихом Энгельсом и «Карлой» Марксом.

Но недолго мы резвились – вскоре КГБ внедрило в наши нестройные ряды доносчика. Несколько человек арестовали, а меня стали таскать на допросы в Большой дом. Я исхитрился под чужой фамилией устроиться в геологическую экспедицию и пережидал в Казахстане, пока закончатся следствие и суд.

Вернувшись в Ленинград, я через год защитил кандидатскую диссертацию по генетике ящериц и комфортабельно устроился научным сотрудником Биологического института в Старом Петергофе. Я был счастлив, отправляясь ежегодно в экспедиции по Средней Азии и Северо-Западу и публикуя в журналах научные статьи, которые никто не читал. Где-то к сорока годам наступил климакс неудовлетворенности рутиной жизни. Опротивела семейная жизнь, страх надвигающейся смерти привел меня в лоно йоги, буддизма и суфизма. Я решил уехать в Индию и где-то там, в Гималаях, присоединиться к монахам, чтобы остаток жизни промедитировать в пещере.

Как в анекдоте – «съисть-то он съист, да хто ж ему дасть» – вырваться из «совка» было непросто. Но к тому времени открылась форточка еврейской эмиграции. Уехали мои друзья и прислали вызов от «родственников» в Израиле. Два года бился за право выезда. Чиновникам ясно было, что никакой я не еврей и нет у меня родственников за границей, но так уж я им надоел, что выпустили как русского, но по еврейской визе.

Оказавшись в Австрии, узнал, что Индия не принимает иммигрантов, и только США, Канада и Австралия согласны меня принять. Выбрал США и не сожалею о содеянном, а может, и сожалею, но скрываю от себя и других. Ведь хорошо там, где наших нет.

Пришлось работать лаборантом, садовником, охранником. Жил в Техасе, в Калифорнии, а потом перебрался в Нью-Йорк – самый чудесный и ужасный город мира. Там же я поступил в аспирантуру престижного Колумбийского университета и два года водил такси, чтобы оплатить обучение и собственное проживание. Защитив диссертацию по охране окружающей среды, устроился на работу инспектором ресторанов, бань и бассейнов. Взяли меня на эту «хлебную» работу после того, как десять инспекторов попались на взятках и были отправлены в тюрьму.

Три года я каждый день ходил на работу, получал зарплату и мог так жить до скончания века, да и в следующий переползти таким же образом. Но, как любая социальная система, мой Департамент общественного здравоохранения имел внутренний отдел шпионажа за своими сотрудниками. Как много лет назад кагэбэшники предлагали быть их сексотом, так и здесь мне предложили доносить на коллег, мотивируя это благородными соображениями выявления преступников. Не сомневаюсь, что когда Иуда предавал Христа, он тоже руководствовался добрыми намерениями избавления еврейской религии от ее разрушителя.

Отверг я это гнусное предложение и уехал в Англию, чтобы жить в любви и согласии с прекрасной Джин. Хватило меня всего на год – человеку, привыкшему к открытым пространствам России и Америки, жизнь в скученной Европе противопоказана. Еще хуже приходится, когда ты влюблен и теряешь свободу выбора.

В США я вернулся абсолютно сломанным неудачной любовью и год наслаждался страданием. В тот период начал разваливаться СССР, и я приехал туда помочь семье и друзьям пережить трудные времена. Я вернул себе русское гражданство и потерял не одну тысячу долларов в попытках ведения бизнеса с бесчестными и несчастными партнерами.

Вернувшись в очередной раз в Нью-Йорк, я встретил Петра и Николая из города Иваново, которые на двух телегах, запряженных владимирскими тяжеловозами, проехали Европу. В Антверпене они продали лошадей и отправили телеги пароходом в Нью-Йорк. Здесь они пытались найти спонсоров, чтобы проехать таким же образом Америку. Четыре месяца мы безуспешно старались привлечь чужие деньги для финансирования теперь уже нашего общего мероприятия. В конце концов, я вложил собственные две тысячи, и мы купили двух красавцев-тяжеловозов – Бонни и Клайда.

Снежным утром мы отправились в путь из города Катона, что находится в 50 километрах севернее Нью-Йорка. Через месяц мы были в окрестностях Филадельфии. К тому времени битва за лидерство между нами достигла кульминации. Я счел за лучшее предоставить партнерам возможность продолжать ее без меня и вернулся в Нью-Йорк.

На третий день тягостных раздумий о будущем я встрепенулся, как Архимед, и вскричал: «Эврика!» На автомобильной стоянке в Манхэттене остается вторая телега, которую нужно выкупить и организовать собственную экспедицию.