Читаем Другая музыка нужна онлайн бесплатно

Annotation

В романе венгерского писателя Антала Гидаша (р. 1899 г.) музыка нужна» читатель встретится с героями, знакомым по двум другим романам писателя, — «Г-н Фнцек» и «Мартон и его друзья».

Герои этого романа — уже выросшие сыновья сапожника Фицека включаются в ряды борцов за права венгерских пролетариев. Действие охватывает время от объявления первой мировой войны до Великой Октябрьской революции и происходит в Будапеште, на фронте, переносится в Сибирь и Москву.

Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

ГЛАВА ВТОРАЯ,

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

ГЛАВА ПЯТАЯ,

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Часть вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Часть третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Часть четвертая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ —

СЕДЬМАЯ —

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

INFO

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

Антал Гидаш

ДРУГАЯ МУЗЫКА НУЖНА

*

Hidas Antal

MAS MUZSIKA KELL

1963

*

Редакционная коллегия серии «Зарубежный роман XX века»:

Т. Балашова. Д. Затонский, Г. Злобин. В. Золотавкин,

С. Никольский, Т. Редько, В. Столбов, М. Урнов

Перевод с венгерского

АГНЕССЫ КУН

Художник В. КРАСНОВСКИЙ

М., «Художественная литература», 1977

Часть первая

ШУРШАТ КОЛОСЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

в которой г-н Фицек вступает в когорту поставщиков армии и его тут же возводят в сан герцога

1

Еще не светало. На окраине города еще кое-где шипели поредевшие за войну газовые фонари. Ближе к центру их сменяли горевшие вполнакала электрические лампочки; ввинченные в белые тарелки, они скрипели на декабрьском ветру, свисая с натянутых крест-накрест проводов. А еще дальше вдоль тротуаров тянулись высоченные фонарные столбы, и на каждом из них полными лунами сияли белые стеклянные шары. Этим все было нипочем: и погода, и ветер, и война; они не знали лунных фаз, а тем более затмений, вызванных экономией электроэнергии. Тут был уже Бельварош — центр города.

Маленький человечек с отчаянным упорством шел, и шел, и шел по предрассветной улице — от шипевших газовых фонарей к электрическим лампочкам, горевшим вполнакала, и затем к блиставшему полными лунами Бельварошу.

Он все шел, и шел, и шел…

Читателю может показаться странным, как много ходят герои этой книги, как часто изображает их автор где-нибудь на улице или на дороге, в то время как в других романах герои ходят мало, на улицах появляются редко и то не иначе, как сидя в коляске или в автомобиле, а уж если вылезут оттуда, тотчас куда-нибудь заходят. Жизнь их протекает в салонах, в департаментах и в увеселительных заведениях. Они сидят в театрах, танцуют на балах, беседуют и играют в карты в гостиных, переодеваются в будуарах и объясняются в любви в зимних садах. Под звуки музыки часами пируют за ослепительно сервированными столами и пьют из искрящегося хрусталя; охотятся в лесах, скачут верхом по полям и предаются тысячам разных удовольствий. Вот только почти никогда не ходят пешком, не гранят мостовые, не шагают по дорогам.

Автор и сам задумался над этим и даже было забеспокоился… Но потом понял: господи боже, что тут поделаешь! Меняются времена, меняются романы, меняются и герои…

— Пять часов! — буркнул маленький человек, шагавший по улице в предрассветную декабрьскую стужу, когда за спиной у него задребезжал первый трамвай. — Пять часов, самое позднее половина шестого. Я буду первым! — И он зашагал с еще бoльшим рвением.

Путь его лежал к улице Надькорона, где в одном из дворов рядом с громадными железными дверями складов помещалась контора Имре Шеффера, уполномоченного акционерных обществ «Венгерская хлопчатобумажная промышленность» и «Первый венгерский кожевенный завод».

«Тип-топ! Тип-топ!» — разносился по безлюдной улице усердный топот башмаков низенького, а с началом войны еще и похудевшего человечка. Под дробный стук каблуков он вновь и вновь повторял про себя то, ради чего так спешил, что было для него важнее всего, заполняло всю душу. «Не возьмут меня на фронт! Топ-топ-топ! Шестеро детей у нас! Топ-топ-топ! И прибуду первым я! Топ-топ-топ! И меня уважат там! Топ-топ-топ!» И опять сначала: «Не возьмут меня на фронт…»

2

Он завернул на улицу Надькорона. Улица будто вымерла. Подошел к дому. Ни души. Верно говорят: «Кто рано встает, тому бог дает». И он с удовольствием подумал: «Денек, видать, выдался на славу!»

Заглянул в темное парадное: авось там можно приютиться.

На улице дул холодный ветер. Маленький человек вспотел от быстрой ходьбы. А теперь ветер пробирал насквозь, даже в дрожь бросало. Но в парадное он все-таки не зашел, только поднял воротник и покрепче запахнул пальто. Сел на пороге конторы, как бы и этим желая закрепить за собой первенство. Потом прислонился головой к дверям. «Сосну чуток. Только бы ветер унялся. Холодно». Он хотел уже закрыть глаза, чтобы «доспать малость», когда из парадного вышел долговязый, сухопарый мужчина, окинул взглядом дверь конторы и человека, притулившегося на пороге, потом равнодушно отвернулся. «Должно быть, старший дворник!» — пронеслось в голове у г-на Фицека. Он закрыл глаза, опустил голову на грудь, будто стараясь поймать сон в волнах сердцебиения. Но так как вышедший из парадного долговязый мужчина не уходил, а стоял, прислонившись к стене, Фицек, то и дело подымавший веки, вдруг заподозрил что-то и спросил сонным голосом:

— Управляющим домом изволите быть?

На вежливое «изволите быть» долговязый ничего не ответил. Звучало оно, в сущности, слишком любезно, даже для управляющего домом, но г-н Фицек и в полусне выражался осторожно: вдруг это не старший дворник, а кто-нибудь из служащих торгового агентства вынырнул из ворот? «Ведь их как собак нерезаных! Отсюда до самой Буды всех не перевешать, — подумал он. — Да и вообще от кого чают, того и величают, а денег это не стоит!»

— Управляющим домом изволите быть? — повторил г-н Фицек, который оккупировал порог.

— Не изволю! — ответил прислонившийся к стене сухопарый мужчина и бросил, не поворачивая головы: — Передо мной — двадцать один. За мной — двое. Вы двадцать пятый.

— Что? Так когда же вы пришли? — с отчаянием воскликнул Фицек.

— Сразу же, как войну объявили.

Долговязый даже сейчас не повернулся к Фицеку. Видно, тоже не выспался, а может быть, просто принадлежал к породе невеселых людей.

— Вот как? — машинально произнес Фицек, и сонливость его как рукой сняло. — Вот как? — Он задумался. Покинуть занятое на пороге место — тут он как-никак первый — или не покидать? Удастся отстоять его от тех, кто раньше пришел? Да и вообще, правду ли говорит этот повернувшийся к нему спиной верзила?

— А где же остальные? — строго спросил г-н Фицек.

— На лестнице вповалку лежат. Когда двадцать шестой подойдет, и вы можете смыться туда. Только не забудьте спросить, кто перед вами, а то семьдесят седьмым будете.

Фицек тяжело поднялся.

— Сапожник? — спросил он.

— Портной.

— Тоже неплохая специальность.

— Угу, — буркнул незнакомец, по-прежнему уставившись в одну точку.

— Меня зовут Ференц Фицек. А вас?

— Венцель Балаж.

— Я сапожник.

— Очень хорошо.

Чтобы убедиться в правдивости слов долговязого портного и не просчитаться, Фицек, бросив: «Сейчас приду», — юркнул в темное парадное, а оттуда в кромешную тьму лестницы. И в самом деле тут же наткнулся на людей, лежавших вповалку на ступеньках. Фицек вернулся на улицу, сел опять на пороге. Но теперь примостился с краешка.

— Вы мастер?

— Мастер! — послышался ответ, краткий, словно удар по сухой доске.

Чтобы расположить к себе угрюмого портного, г-н Фицек завел с ним беседу на семейную тему: пусть, мол, хоть в этом вопросе возьмет он верх, раз уж очередь прозевал.

— Дети у вас есть?

— Этого добра хватает!

— У меня шестеро.

— А у меня девять, — равнодушно кинул портной.

Г-н Фицек проглотил и это.

— У меня десять было, да четверо померло.

— Сорок процентов выходит.

— Что-о? С каких это пор? — спросил г-н Фицек, недоверчиво разглядывая странно отвечавшего угрюмого собеседника.

— Испокон века. Впрочем, у меня их было пятнадцать штук, но шестеро померло. Тоже сорок процентов.

«Для него все сорок процентов», — подумал сапожник Ференц Фицек, все беспокойнее разглядывая лицо портного Венцеля Балажа.

— Ну, положим. Зато у меня все мальчишки и только одна девочка.

— Это выходит восемьдесят четыре процента, — послышался ответ угрюмого портного.

Г-на Фицека оторопь взяла. «Он, видно, того! Рехнулся малость!» И хотел уже ответить, но услышал, как к ним кто-то быстро приближался.

— Опоздал! — запыхавшись, выпалил незнакомец. — Думал, первый буду, а вышло — третий. — Он укоризненно покосился на Балажа и Фицека, будто они перехитрили его.

Портной не ответил. Вновь пришедшим занялся Фицек.

— Вы — двадцать шестой! — сообщил он. — Остальные там, на лестнице, лежат. Спросите лучше, как меня зовут, не то вовсе шестьсот семидесятым будете. Подождите следующего, потом можете тоже войти — соснуть малость.

— Да ведь еще только без пятнадцати шесть, — простонал несчастный.

— Ну и что же?.. Это сорок процентов! — бросил г-н Фицек и, рассмеявшись, шмыгнул в парадное.

Чтобы разжиться местечком, он ощупью пополз между людьми, лежавшими как сельди в бочке, и кое-как устроился. Он быстро согрелся, но заснуть не мог. Длинный сухопарый портной так и тянул его к себе. Быть может, потому именно, что все время говорил одни неприятности. Фицеку захотелось с ним еще потолковать. Он выбрался из кучи людей и снова вышел на улицу.

— Ну, какие еще новости? — спросил он.

— Призывать будут! — ответил угрюмый портной.

— Когда?

— В январе.

— Кого?

— С тысяча восемьсот семьдесят пятого по тысяча восемьсот девяносто четвертый.

— Я родился в восемьсот семьдесят первом, — ликуя, сказал г-н Фицек, — а мой сын — в восемьсот девяносто пятом.

— Летом и его призовут!

— Покуда до нас дойдет черед, и война окончится.

— Не окончится. Сами знаете, иначе не стали бы работать на этих. Освобождение хотите получить.

— И то верно, — согласился Фицек и вытащил из кармана огрызок сигары. Осторожно помял его. Вынул спички. — Закурите и вы, — предложил он и, не зажигая спички, приготовился ждать, пока вынет сигарету Балаж.

— Натощак не курю, — ответил портной.

— Я тоже. Но когда такие добрые вести приносят…

— Да, я и сам семьдесят первого года, — кивнул портной и без всякого перехода спросил: — Скажите, вам какой материал дают на башмаки?

— Какой? — Фицек пожал плечами. — На заготовку — барахло. На подошву — стельку.

— А нам на солдатские штаны белое полотно суют, по четыре кроны метр. Покрасят в серый цвет, и бери.

— Не наше это дело! — заметил г-н Фицек, заклеивая слюной треснувшую сбоку сигару.

— Да ведь посадят-то нас.

— Вот уж выдумали. Мы только обрабатываем материал, который нам выдают. Отвечать будут они!

— Угу! — буркнул мрачный Венцель Балаж. — Угу!..

— У вас сколько подмастерьев? — спросил Фицек, желая перевести разговор.

— Ни одного. Жена и трое старших сыновей помогают.

— А мастерской у вас никогда не было?

— Была.

— И подмастерья были?

— Были… Разорился.

— Вы тоже?! — обрадованно воскликнул г-н Фицек. — И я! А вы-то как разорились?

— Банк выжимал такие проценты за кредит, что не мудрено было вылететь в трубу. И такой процент, и сякой процент, и разэдакий… Считал я, считал, день-деньской считал, чуть мозги не просчитал.

— Истинно говорите… У меня тоже две мастерские были, восемь подмастерьев, ей-богу! Но… Чик! — И г-н Фицек, словно бритвой, провел сигарой по шее. — Никогда не знал я, что завтра будет… Словом, лучше так… Одному, без подмастерьев… Хоть и впроголодь живу, но по крайности знаю, что будет завтра… что и завтра будет не лучше. — И г-н Фицек рассмеялся странным своим смехом, который тут же оборвался. — Скоро жизнь будет так хороша, — сказал он, — что все будут ходить в полуботинках…

— В полуботинках?

— Ну да… Потому что вторая-то половина прохудится, — и он рассмеялся опять и опять оборвал смех.

Сухощавый долговязый портной проникался к Фицеку все большей приязнью.

3

Один за другим люди выбирались из парадного. Как ни тесно они лежали, но на каменных ступеньках лестницы все-таки замерзли.

Теперь все эти Ференцы Фицеки, Венцели Балажи и прочие «самостоятельные ремесленники» — сапожники и портные, — дрожа от стужи, приплясывали на месте, прыгали перед дверью конторы, хлопали себя по бокам, чтобы хоть как-нибудь согреться. Выдача материалов начиналась только в девять часов утра.

Набралось уже человек семьдесят. Часам к девяти все сгрудились толпой, и хоть каждый отлично знал, за кем стоит, все-таки иногда предупреждали друг друга: «Не забудьте, что я за вами…», «Словом, я перед вами…»

Так, толкаясь и теснясь, беседовали они меж собой. Сперва говорили все вместе, наперебой, и разговор шел волнами, то подымаясь, то опускаясь, затем ожидавшие постепенно разбились на несколько кучек. Г-н Фицек присоединился к самой большой группе людей и, вставляя замечания по всякому поводу, очень скоро привлек к себе всеобщее внимание.

Сперва рассуждали о дороговизне. О том, что цены на мясо поднялись вдвое, на жиры — втрое, а Шеффер ни на крейцер не желает платить больше, чем до войны, вот теперь и своди концы с концами.

— Работаешь по двенадцать часов в сутки, — заметил кто-то, — а прожить с семьей не можешь. Скоро уже и по воскресеньям придется спину гнуть, а ведь в воскресенье сам господь бог велел отдыхать. Об этом даже в Священном писании сказано. Верно?

— Верно! — подтвердил г-н Фицек и добавил: — Еще хорошо, что он за шесть дней сотворил мир.

— Что ж тут хорошего? — спросил кто-то.

— Да ежели б он целый год его творил, раз в году и было только воскресенье, — ответил г-н Фицек. — Правда, он мог бы сотворить и за два дня, и тогда мы отдыхали бы каждый третий день. Да, видно, наплевать ему на нас. — Г-н Фицек стоял уже в центре толпы и с удовлетворением поглядывал на гудевших вокруг него людей. — Но верно и то!.. — крикнул он и поднял руку, призывая к тишине.

А вокруг одни закричали: «Не богохульствуйте!»; другие требовали: «Говорите! Говорите!» — нарочно подбивая его продолжать разговор.

И, как всегда бывает в толпе ожидающих, люди радовались, что кто-то балагурит, а пуще того радовались, если балагура удавалось оставить в дураках.

Но г-ну Фицеку было вовсе не до шуток, он попросту говорил первое, что ему приходило в голову, и сам больше всего удивлялся, что люди смеются, обижался даже: «Что ж тут смешного?»

— Говорите! Не мешайте ему! — слышалось со всех сторон.