Читаем Амадора. Та, что любит… онлайн бесплатно
Амадора. Та, что любит…
Если вы думаете, что Анаис Нин, Генри Миллер и Чарльз Буковски истощили весь запас способов, как мужчины и женщин предаются любви и сексу, то вам нужно познакомиться с Аной Феррейрой. Рядом с ней Нин кажется монахиней, Миллер — монахом, а Буковски — пономарем. Роман «Amadora. Та, что любит…» повествует о том, о чем многие женщины хотели бы поговорить, а многие мужчины — услышать. Книга предназначена для читателей старше 18 лет.
Эро литератураТогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди.
— Николь Кидман или Деми Мур?
— Что?
— Которую бы ты выбрал?
— Для чего?
— Для ночи любви… или среди дня…
— И я обеим нужен?
— Они с ума по тебе сходят.
— А я должен выбрать одну…
— Кто тебе больше нравится?
— Николь Кидман или Деми Мур?
— Кого из них?
— Николь Кидман.
— Конечно. Жюльетту Бинош или Винону Райдер?
— М‑м‑м… Жюльетту Бинош.
— Миру Сорвино или Джулию Робертс?
— Миру Сорвино.
— Мадонну или Шерон Стоун?
— Мадонну.
— Кейт Мосс или Гизеллу Бюндхен?
— Кейт Мосс.
— Мне больше нравится Гизелла Бюндхен.
— А мне Кейт Мосс.
— Лаура на нее немножко похожа…
— Ты думаешь?!
— Она так думает…
— Ничего похожего. Тома Круза или Кияну Ривза?
— Ты же отвечаешь!
— Нет, теперь твоя очередь… Тома Круза или Кияну Ривза?
— Ну, ладно…
— Ну так Тома Круза или Кияну Ривза?
— Кияну Ривза.
— Брэда Пита или Джонни Деппа?
— Джонни Деппа.
— Брюса Виллиса или Антонио Бандераса?
— Брюса Виллиса!
— Лени Кравица или Максвелла?
— Обоих.
— Выбери одного.
— Кравица.
— Раи или Эйлера?
— Эйлера я не знаю…
— Эйлер из «Пальм», Сын Ветра — его часто показывают…
— Пожалуй, Раи.
— Майка Тайсона или Холлифилда?
— Майка Тайсона.
— Вуди Алена или Стивена Спилберга?
— Вуди Алена.
— Боба Дилана или Боба Марли?
— Не припомню его лица… Боба Дилана, пожалуй…
— Билла Клинтона или Билла Гейтса?
— Клинтона.
— Принца Чарлза или Фиделя Кастро?
— Ни того, ни другого.
— Выбери одного, а то оба тебя изнасилуют.
— Тогда Фиделя…
— Малуфа или Саплиси?
— Конечно, Саплиси.
— Тони Рамоса или Веру Фишер?
— Веру Фишер.
— Анжела!!
— Ты спросил — я и ответила…
— Улисса или Флавиу?
— Друг не считается.
— Считается. Так Улисса или Флавиу?
— Может, назовешь кого получше?
— Получше?! Алешандри?..
— Да он же не просыхает!
— А Андре?
— Ничтожество! Надоел он мне…
— Зря ты так думаешь. Алешандри или Андре?
— Тебя.
Он притворяется, что не расслышал. Рисует звезду на обложке блокнотика…
— Кроме Лауры, кого ты еще любил?
— А что?..
— Интересно!
— Я любил только тебя.
— Врун. Расскажи о своей первой любви…
— Я уже рассказывал.
— Тогда о второй…
— Не помню.
— Которую ты соблазнил…
— Ни в коем случае.
— Обожаю, когда рассказывают, как соблазняют.
— Тогда почитай книжку или сходи в кино…
— Я же тебе рассказываю про всех, кто у меня был…
Он смотрит на дверь, скрестив руки.
— Я знаю достаточно, больше ничего не хочу знать. Это меня не возбуждает.
— Не похоже. Вон что у тебя в штанах…
— Да, встал.
— Был у меня один любовник, который дарил мне только такие подарки, которые действуют на воображение…
— Очень интересно!
— Я умирала от возбуждения, представляя других женщин с ним…
— Пощади меня, я не хочу этого знать.
— Я тебя обожаю!
— А я тебя…
— Последний, кто у меня был до тебя — самая большая моя ошибка. Но с ним было хорошо… Сказать, как его зовут?
— Как хочешь.
— Я никак не хочу.
— Вот это меня и бесит.
Он идет к двери. Потом возвращается. Обхватывает мне лицо ладонями и впивается долгим поцелуем, не сомневаясь, что от постели нас отделяют всего несколько шагов. Я продолжаю.
— Мне ужасно хочется знать о тебе все‑все — каждую секунду твоей жизни.
— Лучше пользоваться мгновением — в нем так всего много…
Он сгребает меня в объятия, сжимает так, что не вырваться, и трется о мое тело.
— Не скажу, как его зовут.
— Лучше скажи, а то я совсем дураком себя чувствую. Кто же этот подонок, с которым ты была в последний раз?
— Ты его знаешь.
— Ну, говори!
— Андре!
— Черт! Ты была с Андре?
— Это же было до тебя. И все было нормально.
— Нормально?!
— Ну да, это же до тебя было…
— Ладно, извини.
Он встает и смотрится в зеркало.
— Когда?
— Недели две назад.
— Черт!!
Он сует руки в карманы брюк.
— Ладно… Кто еще?!
— Никого, успокойся.
— Нет, говори! И пошли их всех подальше, чтобы я успокоился.
— Любовь проходит… Это же глупо.
— Любовь?! Так ты любила Андре?
— Любила, страдала, потом перестала.
— Хватит.
Он садится на кровать и снимает с меня блузку, лижет мне соски…
— Одних я хорошо помню, других не очень, некоторых забыла…
— Не хочу этого знать.
— Некоторых помню по запаху, по вкусу…
— Перестань.
Он снимает с меня трусики.
Я умею говорить только о любви.
Проснувшись, я услышала незнакомую мне прежде музыку. Не знаю, взаправду это была музыка или это было во сне. Сна я не помню, но проснулась я влюбленной… это была музыка любви, и
Между соблазнителями и бабниками большая разница. На этот счет у меня теория — я собираюсь писать об этом диссертацию. Бабник хочет обладать всеми — соблазнитель хочет встретить любовь. Бабнику важно количество — соблазнителю качество. Соблазнитель — романтик, а бабник — просто подонок. Соблазнитель по‑настоящему глубок… Дон‑Жуан — это соблазнитель. Буду звать его Дон‑Жуаном. Он всегда приносил розу, похищенную из вазы у матери или с работы… я никогда не спрашивала, откуда розы, но знала, что они краденые. Перед тем, как заняться сексом — обязательно запоминающаяся прогулка. Он непременно хотел, чтобы она запомнилась — да, так оно и бывало… Когда мы в первый раз были близки, на мне были голубые трусики. Я и не думала, какие надеть — голубые, черные, белые… Эти простые, уже не новые голубые трусики, которые я стащила у Вероники, ему страшно понравились.
— Ты такая красивая в одних голубых трусиках…
— У меня есть и других цветов.
— Но без трусиков лучше.
— Ладно…
Я их сняла, и он приник ко мне губами и языком. Мне было мучительно сладостно, и я умоляла, чтобы он вошел в меня.
— Я хочу…
— Спокойно…
— Пожалуйста!
— Подожди немножко…
— Я хочу сейчас!
Мне казалось, что я умираю от наслаждения, и если бы он этого не сделал, настал бы мне конец. Он вошел в меня спокойно, целиком, до самого конца. Так разворачивалась наша эротическая симфония… Andante, allegro moderato, потом адский галоп…
Мне все время кажется, что я слишком много говорю.
Точно не припомню, когда мы увиделись впервые. Он говорит, что в Страстную пятницу в ресторане неподалеку от радио. Я работала ведущей на радио и каких только передач не вела: как оставаться красивой, мода, гороскопы, а еще в моих программах читались любовные истории, присланные слушателями. Они пользовались успехом, сюжет у них был цветистый, а девица, которая их читала без особого выражения, была какая‑то странная, зато обладала очень чувственным голосом. Эта передача, которая называлась «Солнце в зените», была самой продолжительной и выходила в эфир с понедельника по пятницу от полудня до двух часов. Платили прилично.
Я предпочитала обедать после передачи, когда ничто не отвлекало и не беспокоило. Очень уютно было в полуфранцузском‑полуитальянском ресторане рядом с радио, где подавали отличные салаты. Когда я приходила, он уже уходил. По крайней мере, пару раз мы встречались, когда я приступала к закуске, а он доедал десерт. То он сидел в одиночестве, то со стриженой брюнеткой, то с блондинкой, от которой несло духами, то с каким‑то парнем с эспаньолкой. Я тоже бывала в различных компаниях — Лурдинья, Андре, Эужения, Висенте… Мне всегда безумно хотелось продолжить беседу, завязавшуюся в коридорах радио — только не в этот день. Он тоже сидел один, а вместо тарелки перед ним лежала большая раскрытая книга.
Я сижу за своим столом у окна, он поднимает глаза и просит счет у того же официанта, который принял у меня заказ, и снова смотрит в книгу. Какой красивый… Будь здесь Лурдинья — наверняка решила бы, что он бабник… Я‑то знала, что это соблазнитель. Дон‑Жуан. Он смотрел на женщин — они ему явно нравились, — но со мною он был не таким, потому что и я не такая, как они.
Тропической зной. Кондиционера в ресторане не было. Вентиляторы колыхали скатерти на двух столах, в том числе на том, где сидел он — и я увидела, что на нем бермуды. Какие коленки! Они мне безумно понравились… Мне и в голову не приходило, что от пары коленок может так подняться кровяное давление. Я решила переключиться на книгу. Попыталась разобрать заглавие, но тут он захлопнул книгу, не заложив страницы. Я увидела, что это «Божественная комедия». У меня дома была эта книга и даже, судя по обложке, то же издание. Мне принесли еду, а ему счет. Он заполняет чек, но не трогается с места. Я начинаю есть, а он не трогается с места. Мне хочется посмотреть на него, но я ограничиваюсь картиной на стене. Надо сказать, что изображала она склонившуюся над книгой Франческу, которую вот‑вот одарит запретным поцелуем ее деверь Паоло… Всякий раз, когда я хоть на долю секунды задерживала взгляд на этой картине, мне вспоминались двое братьев, которых я любила. Николау и Никодемуса. Особенно Никодемуса. А
В «Божественной комедии» Данте встречается с Франческой в аду.
Ясное дело! Он ищет повода познакомиться и наверняка заговорит о картине или о книге… Боковым зрением замечаю, что он смотрит на меня, и скольжу взглядом по стенам, по людям, по столам и стульям, по двери, по его коленкам и по нему самому. Отвожу взгляд, Боже мой! Он созерцал мой обед, словно картину. «Франческа да Римини» — копия с картины Уильяма Дайса — справа от меня. Жую, а он умоляюще глядит на меня… Я допила кока‑колу и решила сделать встречный шаг — так ведь обычно поступают. Беру книгу, притворяюсь, что читаю, делаю бессмысленные пометки — а он сидит, как сидел. Набираюсь смелости и пристально смотрю на него. Он глядит на меня со смущенной улыбкой… Наконец поднимается. Я облегченно вздыхаю.
— Можно присесть?
— Можно, если объяснишь, почему ты на меня так смотрел…
— Хотелось познакомиться. Извини…
— Я думала, ты меня с кем‑то спутал.
— Ни в коем случае. Тебя ни с кем не спутаешь.
Его коленки тоже не спутаешь. Я помолчала, он тоже.
— Я все время тебя тут вижу. Знаю, что ты работаешь на радио, и слушаю твои передачи за обедом. И все их слушают.
— Да знаю, у меня есть постоянные слушатели.
— Хорошая передача. Умная, с юмором… Я тоже сделаю заявку на любовную историю.
— Можешь вручить прямо мне.
— Нет, я как‑нибудь по почте…
Какой формализм! Он встает и протягивает мне руку.
— Очень приятно с тобой познакомиться.
— Мне тоже.
Я в последний раз гляжу на его коленки. Он берет книгу и уходит.
«Божественная комедия». Раза три или четыре я ее искала, да так и не нашла. Я была уверена, что у меня дома есть эта книга. Сколько раз я ее листала, перечитывала отрывки из «Ада»… Встреча Данте с Франческой, которая осуждена за любовь… Николау и Никодемус. Я ощущала себя немножко Франческой, когда любила обоих братьев. «Когда‑нибудь я все‑все расскажу Дон‑Жуану», — думала я, пока искала книгу. Да, я любила обоих. Изменила я Николау. Никодемус был как Паоло. У меня уже был Ромео, Джеймс Бонд, Че Гевара, Кунг‑фу, Дон‑Жуан… «Божественная комедия». Ее не было ни у матери, ни у братьев. Я подумала, не позвонить ли друзьям, которым давала книги, но решила, что это не дело. Кто брал книги, должен возвращать их без напоминания. Люди не ангелы, да и ангелы, наверное, не без слабостей… Я заметила несколько чужих книг на моих полках… Да ладно: пара коленок — это всего лишь пара коленок.
Дон‑Жуан необыкновенно изящно вошел в мою жизнь. Осмотрительный молодой человек — не из тех, кто действует нахрапом. Он был безупречен с моими сослуживцами, обсуждал с ними передачи, задавал вопросы, чтобы произвести на меня впечатление, и больше ни разу не появился ни со стриженой брюнеткой, ни с надушенной блондинкой. Лурдинья изменила бы свое суждение о нем — выходило, что он не бабник, а
Ноги у меня подкосились. Я села. На фронтисписе — пятиконечная звездочка, которой моя мать помечала все свои книги — ее экслибрис. Полистала страницы. На сто девятнадцатой — сиреневая закладка, на триста пятьдесят седьмой — визитная карточка его отца:
Целый день я размышляла. Может быть, он шел за мной и проник ко мне в квартиру… Замки‑то у нас ни к черту не годятся… Может, он вошел под видом разносчика пиццы, водопроводчика, электрика, что‑нибудь в этом роде… Может, подсматривал за мной в щелку, дурачок. Подслушивал, как я говорю сама с собой, смотрел, как я сплю… А сплю я всегда голая… А может, он приходил на какой‑нибудь праздник?.. Не может быть — я бы его заметила. Наверное, я кому‑то дала эту книгу, а тот дал ему… Нет… Может, я где‑то ее забыла, а кто‑то нашел, продал букинисту, а он купил… Чего только я не передумала! Настолько мне это было любопытно, что я целые часы проводила в бдениях. Наконец, потребовала назад книги, которые давала сто лет назад — и ни у одного из моих друзей «Божественной комедии» не оказалось. Это могла быть только моя книга. Вернее, моей матери. Я стала ждать. Дон‑Жуан вернется и раскроет тайну.
Он казался мне таким знакомым, таким похожим на кого‑то… У него даже был вид какой‑то знаменитости. И так хотелось опять увидеть его коленки…
