Читаем Черная Скала онлайн бесплатно

«Прекрасный лирический роман!»

Sunday Tribune

«Живописные и запоминающиеся образы, созданные Амандой Смит, говорят больше, чем рассказанная история. Не только люди, но и само место действия обладает мощным воздействием.

…Это живая и интригующая книга, которая исследует, насколько мы властны над судьбой»

Independent

«Смит чарующе описывает свет и жару тропиков, праздность, желание и страсть»

Guardian

«Действие этого захватывающего романа происходит в жаре и буйной растительности Карибских островов. История Селии, сироты, которая пытается избавиться от проклятия, наполнена жизненностью, фактурой и энергией»

Daily Mail

Я выражаю признательность: Питеру Айртону, Алану Берду, Чарльзу Беккету из Лондонского Совета по искусству, Исанне Гарвен, Уолтеру Донахью, Хелен Фрэнсис, Джейн Харрис, Никки Хэйнс, Эндрю Палмеру и Майклу Портелли.

Особая благодарность Али Смит за ее щедрость и поддержку; Ребекке Грей, моему редактору, за преданность и энтузиазм; Клер Бьюмонт, Анне–Марии Фицджеральд, Ние Мюррей, Рут Петри и всему коллективу «Серпенте Тэйл» за их нелегкий труд.

Я благодарю также Терезу Николс за ее непоколебимую веру в Селию и удивительно проницательный взгляд. Моего агента Люси Лак — за постоянство, настойчивость и поддержку.

Спасибо Питеру Дуагу за то, что разрешил мне пользоваться его чудным «Гранд Ривьер».

Моя глубочайшая благодарность Уэйну Брауну.

Огромное спасибо моим замечательным маме и бабушке за то, что делились со мной своими историями.

И наконец, спасибо Ли за его любовь и поддержку, без которых мой путь был бы неизмеримо труднее.

Я знала о своих родителях только то, что мне рассказывали. Я никогда не видела их фотографий — потому что не было никаких фотографий. Но тетя Тасси говорила, что моя мама была красивой, а когда я спрашивала, насколько красивой, она показывала на торчащий из куста розовый цветок гибискуса и говорила: «Вот такой». А какая у нее была прическа? Она затягивала волосы в узел и оборачивала голову платком, рассказала мне тетя Тасси одним прохладным полднем, когда мы шли в деревню Черная Скала за маниокой. А какого она была роста? И какого именно цвета у нее были глаза? Тетя Тасси сказала, черные, но были ли они цвета черного дерева или черные, как те африканские пчелы–убийцы, которые однажды вылетели из сгнившего ствола сейбы? Или черные, как смола, которую добывают на Тринидаде? И потом, были они круглые или удлиненные, большие или маленькие? А как вели себя люди, когда ее видели? Оборачивались ей вслед или проходили мимо?

Обычно, когда я начинала задавать такие вопросы, тетя как ни в чем не бывало продолжала заниматься своими делами, будто я ничего и не говорила. Но это не мешало мне без конца расспрашивать о моей матери, думать о ней и представлять, какой она была. Я знала, что она работала в парикмахерской «Мона» в Баколете[1] и в ней же встретилась с моим отцом. Отец был на островах проездом, возвращаясь домой, в Англию, с золотых приисков в Британской Гайане. Я была уверена, что не часто ей приходилось стричь такие волосы, как у него. Да и как иначе, говорила я тете Тасси, ведь он был белым.

Каждый раз, когда я замечала, что это очень романтичный способ знакомства, тетя говорила, что я не должна забивать себе голову романтикой. Обычно это случалось, когда нас мог слышать Роман Бартоломью, ее муж.

Тетя Тасси рассказывала, что моя мама умерла после долгих и тяжелых родов. Успела ли она меня увидеть, спрашивала я, когда мне было лет пять, — мысль, что мать никогда меня не видела, была непереносима. Да, отвечала тетя Тасси, перед самой смертью она увидела твое крошечное личико и заплакала и засмеялась одновременно, потому что впервые в жизни была счастлива. Потом тетя начинала качать головой, как будто воспоминания о моей матери ее расстраивали, и мне становилось стыдно. Я лежала на мамином животе, покрытая ее липкими соками, в тот момент, когда она испустила дух. Мы находились в комнате без окон, было ужасно жарко, поэтому маму перенесли в другую комнату, с окном, и настежь открыли его, чтобы ее душа могла выпорхнуть наружу и улететь на небо. Стояла ночь, и кто–то во дворе зажег факел, чтобы помочь маминой душе найти правильный путь.

Тетя Тасси написала моему отцу в Англию, в Саутгемптон, но он не ответил, и маму похоронили на кладбище Сент–Джордж и поставили маленький деревянный крест, потому что на каменный денег не было. Когда я спросила тетю, неужели это я убила мою маму, она ответила, что, конечно же, нет, и как только я могла такое подумать. Когда одна душа прилетает, другая улетает. Просто мне не повезло.

Так случилось, что у тети Тасси была открытка с видом Саутгемптона, которую ей прислал отец Кармайкл. Это была фотография порта, где множество людей махали, по–видимому, пассажирам корабля — их нельзя было рассмотреть, виден был только нос большого судна. «Саутгемптон» было написано на борту крупными белыми буквами. Иногда я снимала открытку с комода тети Тасси, где она стояла рядом с заколкой для волос, и вглядывалась в лица машущих англичан, гадая, может ли мой отец быть одним из них или хотя бы таким же, как они.

Все говорили, как же мне повезло, что у меня есть тетя Тасси. Мои двоюродные сестры, Вера и Вайолет, были на три года младше меня. Они одинаково выглядели, одинаково разговаривали и одинаково смеялись. Тетя Тасси часто повторяла, какие они красавицы, но я так не считала. Кожа, да: кожа у них была темная, сияющая и гладкая, как спелый баклажан. Но их одинаковые лица были совершенно заурядными, и фигуры, прямые и тонкие, напоминали неумело нарисованных палочками человечков.

Как и у меня, отца у них не было. Не успели Вера и Вайолет родиться, как их отец сбежал с какой–то девкой с Барбадоса, и больше ничего о нем не слышали. Я тогда была еще совсем маленькой, поэтому почти ничего не помню. Помню только, что тетя Тасси часто была такой грустной, что даже не выходила из дому.

Потом однажды днем она отправилась в сторону залива Бакуу и по дороге встретила Романа Бартоломью, невысокого, костлявого мужичонку, которого в деревне прозвали «Аллах», потому что он мнил себя не меньше, чем богом. Он сказал: «Здравствуй, Тасси Д’Обади», и снял шляпу. Тетя вежливо кивнула в ответ. Она слыхала про Романа Бартоломью, но никогда раньше с ним не говорила. «Как ты смотришь на то, чтобы сходить сегодня вечером на танцы в Карнби?» Да, сказала она, почему бы и нет. Мне сегодня как раз нечем заняться. И все, дело сделано, вот они уже и пара, и Роман получил место в скобяной лавке Кэмпбелла, прямо здесь, в Черной Скале.

По пути в отель «Робинзон Крузо», где она работала горничной, тетя Тасси каждый день проходила мимо синего деревянного здания и вглядывалась в темные окна, высматривая Романа. Иногда он махал ей, а иногда выходил наружу, на яркий слепящий свет (когда солнце высоко стоит над островом, оно светит ослепительно ярко). И он мог сказать: «Тасси, у тебя что–нибудь есть?» А она отвечала, да, я принесла тебе сок. Или манго, или сладкий кекс, или что–нибудь другое, что было у нее с собой. А иногда она могла сказать, нет, ничего, чего бы у тебя уже не было, повернуться и пойти своей дорогой. Порой Роман просил у нее денег. «Тасси, не найдется ли у тебя немного мелочи?» И она рылась в кармане своего синего в белую клетку фартука, выуживала монету и отдавала ему. Мне ужасно не нравилось, как Роман смотрит на меня — исподтишка, краешком своих узких, похожих на щелочки, глаз — и я обычно пряталась за старой водоразборной колонкой. «Селия такая пугливая! Ну прямо как маленькая птичка», — говорил он, протягивал ко мне руку и посвистывал, как будто я и вправду была птичкой.

Люди говорили, что тетя попала из огня да в полымя. Но она была так счастлива, что нашелся мужчина, не возражающий против детей от другого мужчины и дочери умершей сестры (то есть меня), что ухватилась за него, как утопающий за соломинку. У него не было ни гроша за душой, но ее это не волновало. Как сказала однажды тетя Сула, каждый видит то, что хочет увидеть, и слышит то, что хочет услышать. Не прошло и года, как Роман, сообразив, что у него есть шанс хорошо устроиться, сделал тетю Тасси «честной женщиной».

Миссис Мэйнгот любила повторять, что Роман Бартоломью проползет и под брюхом у змеи. Уже тогда я знала, что это правда. С самого начала было ясно, что ему нельзя доверять. Как в тот раз, когда мы ходили в церковь, а наш дом едва не сгорел дотла, потому что Роман завалился спать с горящей сигаретой. Когда мы вернулись, оранжевая огненная полоса как раз начинала растекаться по полу. Тетя Тасси всплеснула руками и громко выкрикнула: Ромааан! Наверно, вся деревня услышала. Я принесла ведро воды, а Вера и Вайолет начали визжать, да так, что я велела им заткнуться и лучше принести еще воды. Но они будто приросли к месту как вкопанные. После того как пожар потушили и на полу и на стенах остались только черные пятна, Роман притворился, что плачет. Тетя Тасси тут же обняла его и начала уговаривать не волноваться. А потом еще и дала ему доллар, чтобы он мог сходить в бар Джимми, что в конце улицы, успокоиться и прийти в себя, потому что «такие вещи случаются». Иногда некого винить, кроме дьявола.

Но Роман–то как раз и был дьяволом. С тех пор, как мне стукнуло восемь, он начал кружить около меня, как голодный пес. Когда я делала уроки, он заходил в мою комнату, перебирал ленты у меня в волосах или наклонялся и дул мне на макушку. Один раз он пробежал пальцами по моей шее. Я сидела неподвижно, как каменная. Но чаще всего он стоял в дверях и пялился на меня, а я делала вид, будто его здесь нет. Было проще позволять ему вытворять все это, чем не позволять и «навлекать на себя неприятности», как он говорил, «потому что все равно никто тебя не послушает». Ты никто и ничто, сказал он мне однажды, когда я пригрозила, что расскажу тете. У тебя никого нет, кроме Тасси, а Тасси нуждается во мне, как растение в воде, так что кому, ты думаешь, она поверит? Я уже рассказывал ей, какая ты лгунья.

Слезы потекли по моему лицу. Я крикнула: «Я поеду в Англию и отыщу своего отца! А вы все катитесь к черту!»

А потом выскочила из дома, пересекла двор по тенистой стороне и, продравшись сквозь кусты, выбежала к реке. Там лежали крупные камни, серые и теплые, особенно на другом берегу. Огромное бревно — когда–то ствол красного дерева — было перекинуто через реку, и я решила по нему перебраться. Река не была глубокой, но в одном месте был водоворот. Я вдруг поскользнулась и упала. Руки взметнулись вверх, я сделалась прямой и твердой, как карандаш. Вода опрокинула меня, завертела и понесла, и я была уверена, что вот–вот умру. Все вокруг было мутным и расплывчатым, частицы песка и ила со дна набивались в нос и в глаза. Двое мальчишек, удивших рыбу неподалеку, видели, как я упала, подбежали и, держась за камни, вытащили меня за волосы, по их словам, густые и жесткие, как водоросли. Когда тетя Тасси узнала о том, что произошло, она сказала, что никогда бы не отпустила меня одну на реку и вообще, ради всего святого, чего меня туда понесло?

Наш деревянный домик стоял на сваях. В нем было две спальни, маленькая кухня, гостиная и крошечная спальня для гостей, в которую едва влезала кровать. Я жила в одной спальне со своими кузинами. Мою кровать окружала невидимая черта, пересекать которую им было запрещено, иначе с ними обязательно случится что–нибудь очень плохое. Такая же невидимая черта окружала мои книги, одежду, шампунь и даже лавандовую воду.

Если Вера или Вайолет брали что–то из моих вещей без разрешения, я пугала их историями о Джамби, Дьяволице и ужасном Сокойанте[2], которые придут ночью и похитят их кожу. Я рассказала девочкам о дуэнах — духах без лица, но с маленькими, вывернутыми задом наперед ногами, которые узнают их имена и заманят в лес. После этого стоило только упомянуть о дуэнах, и мои кузины начинали дрожать от страха.

Из нашего окна был виден двор и жасминовое дерево франжипани, белое, как кость — как мертвая кость. Жирные гусеницы, черные в желтую полоску, ползали по ветвям, поедая листья, и исчезали, когда появлялись цветы. Еще у нас было лаймовое дерево и гнилое сливовое дерево, и, когда я с силой ударяла по его стволу, из него вылетали маленькие пчелы. Я любила сидеть на заднем дворе. Вокруг бегали куры, поклевывая что–то на земле, и пара коз, Антуан и Антуанетта, лежали в тени лаймового дерева или пощипывали густую травку. Иногда, натягивая веревки, они добирались до хлебного дерева, росшего в дальнем конце двора. Его блестящие зеленые листочки были плотными и жесткими, как пластик, а плоды — желтыми и сладкими. Тетя Тасси сто раз просила Романа обрезать вьюн, оплетавший ствол, словно густые волосы, но тот так и не собрался. Он предпочитал прогуляться вверх по дороге и заодно повидаться со своей приятельницей Рут — хорошенькой, как куколка, женой Эрла Маккензи. Рут не ходила, а носила себя по Черной Скале с таким видом, будто она особенная, и ее дочь, Клара Маккензи, вела себя точь–в–точь как мать. Если тетя Тасси и догадывалась о визитах Романа к Рут, то виду не показывала. А вот миссис Мэйнгот об этом точно знала, потому что жила прямо напротив Маккензи.

На ступеньках ее дома стояли цветы в старых раскрашенных консервных банках. У одного из них были такие громадные и острые шипы, что миссис Мэйнгот насадила на них яичные скорлупки, чтобы никто не поранился. Проходя мимо, можно было услышать, как она распевает старинные гимны и псалмы высоким приятным голосом. Как и я, ее дочь Джоан училась в седьмом классе. Я часто видела, как Джоан идет в школу с мальчишкой Джонсонов, подпрыгивая на цыпочках в свойственной только ей манере и размахивая шикарной желтой сумкой с испанской надписью, которую отец купил для нее в Пуэрто–Рико. На одной стороне сумки было написано Vida Feliz, а на другой — Happy Life[3].